Она садится в ванну. Теплая вода успокоительно смыкается вокруг ее шеи. Не надо волноваться, не надо думать. Все восхитительно, все чудесно. Она счастлива.
В восемь часов по самым точным, выверенным часам она спускается вниз. Она открывает дверь. Страх — а вдруг его нет, а вдруг он забыл, а вдруг не приедет — не успевает коснуться ее. Длинный, похожий сразу и на водолаза, и на акулу автомобиль, проскользнув плавным полукругом, останавливается перед ней. Минута в минуту. Люка садится в автомобиль рядом с Ривуаром.
— Счастливы? — спрашивает он и улыбается своей электрической улыбкой. Своей невероятной улыбкой, на которую неловко ответить обыкновенной человеческой бледной улыбкой, — такая она сияющая, ослепительная, столько за ней скрыто богатства, власти, славы… Но она так счастлива, что все-таки улыбается ему.
— Да, счастлива, счастлива, счастлива, — трижды, как заклинание, повторяет она.
Чтобы убедить в этом судьбу, чтобы не дать судьбе забыть, что и дальше она, Люка, должна быть счастлива.
— Надо отпраздновать такое торжество, ведь вы на экране еще прелестнее, трогательнее, чем я думал, и у вас отличный голос. Но куда мы поедем?
Она не знает, ей все равно. Раз торжество, так всюду хорошо.
— Хотите, поедем в неизвестном направлении, куда попало?
Она хочет, она все хочет. И они едут.
Холодно. После теплой недели опять вернулся холод. Люка старается плотнее запахнуть свой пиджачок. Ривуар насмешливо прищуривает глаз:
— Мерзнете?
Она качает головой:
— Совсем нет. Немножко свежо, и это приятно.
Он настаивает:
— Сознайтесь, что мерзнете.
Но она ни за что не сознается, она боится испортить эту поездку в неизвестность. И в холоде нет ничего неприятного — из-за него еще острее чувствуешь себя, и жизнь, и счастье. Все как-то проясняется, напрягается, концентрируется.
— Мне очень хорошо, — говорит она, — и это правда.
— Так вы еще и упрямы.
Он останавливает автомобиль, он берет свое верблюжье пальто, укутывает ее.
— Я взял пальто для вас, чтобы вы не простудились. Мне теперь ваше здоровье дороже своего.
Она удивленно смотрит на него, и он насмешливо объясняет:
— Вы крутите с понедельника.
Неожиданная заботливость, пушистое пальто, такое уютное и ласковое, и тепло, от которого размягчается, тает воля, превращаясь в мягкую благодарность, в покорность.
— Спасибо, — тихо говорит она, так тихо, что ему за шумом мотора вряд ли слышно. Ей хочется положить руку на его рукав, ей хочется прижаться щекой к этой синей жесткой материи. Но она не смеет. От пальто идет легкий, горьковатый запах табака. Она не курит, ей противно все, что связано с куреньем, — пепел, окурки, запах табака. Противно до тошноты. Но сейчас она с блаженством вдыхает табак.
Автомобиль скользит по черной блестящей дороге, стволы деревьев по сторонам выкрашены белой краской. Трава удивительно зеленая, такой зеленой она всегда представляла себе Ирландию.
Ривуар рассказывает содержание фильма, ее роль. Очень много горя и слез. Она умирает, она на небе и опять спускается на землю.