— Даю тебе лишний день, но послезавтра, в шесть, ты непременно должна быть у меня.
Она кивает — непременно. Ей грустно, что он уезжает, она не смеет попросить его остаться. Она берет с сиденья автомобиля его серую перчатку и молча гладит ее. Перчатка мягкая, пушистая, как лесной мох. Ей кажется, что перчатка прижимается к ее ладони. Она незаметно прячет ее в карман пальто, чтобы не быть такой одинокой завтра…
— До свиданья, — сухо говорит он, останавливая автомобиль у ее дома. — Но если ты послезавтра не переедешь ко мне со своими вещами…
— Я буду у тебя в шесть, — перебивает она. — Пожалуйста, не сердись.
Он улыбается своей электрической улыбкой:
— Веселись. До послезавтра.
И он уезжает, даже не оглянувшись. Она стоит на тротуаре, сжимая его перчатку в руке.
Павлик уже дома, но он не ждал, не надеялся, что она вернется так рано. Он снимает с нее пальто. Она садится в кресло тут же, в прихожей, все еще держа перчатку в руках.
— Я очень устала, — жалуется она.
И он виновато извиняется:
— Это я утомил тебя ночью.
— Ах нет, Павлик, целый день в студии… — Ей вдруг становится стыдно. Он еще извиняется. — Павлик, завтра праздник, и мы целый день будем вместе.
Ее голос срывается от грусти. Это ведь их последний день. И завтра она не увидит Тьери — ей очень грустно. Но Павлик бурно радуется. Целый день вместе! Он берет ее на руки, относит на диван, кладет ей под голову подушку.
— Тебе удобно, Люка? Тебе хорошо?
Нет, ей совсем не хорошо, совсем не удобно, но она кивает: «Очень».
Тьери уехал, от него осталась только эта мягкая перчатка.
— Посмотри, Павлик. Я нашла на улице у подъезда.
Он внимательно разглядывает перчатку:
— Кожа замечательно мягкая, дорогая должно быть.
— Да, очень дорогая.
Он хочет примерить перчатку, но Люка отнимает ее:
— Не надевай, неизвестно, кто носил. — И она прячет ее под подушку. Ей кажется, что она говорила не о перчатке, а о Тьери, от этого становится легче. — Я сейчас отдохну, только немножко полежу, и пойдем куда хочешь.
Но в этот вечерь больше никуда не идут. Люка засыпает и спит долго. Когда она открывает глаза, муж сидит перед ней и с непонятным выражением старческого умиления и детского любопытства смотрит на нее.
— Больше всего я люблю, когда ты дома, Люка. И когда ты спишь.
Она смеется. Он старается объяснить:
— Ты дома, и ты никуда не спешишь.
Люка выспалась, она нежная и добрая. Жалость, как кошка, снова мурлычет у нее в груди. Пусть нечаянно, но она уже доставила мужу удовольствие своим сном. И весь завтрашний день должен быть праздником, и сегодняшний вечер тоже.
— Что же мы будем есть?
Они идут на кухню, шарят по полкам.
— Какие мы богатые, сколько запасов, — удивляется она, — а я и не знала.
Она отворачивается к плите, чтобы не видеть его счастливого лица. Они вместе жарят яичницу, открывают консервы, накрывают на стол.
— Гораздо вкуснее, чем в ресторане, — уверяет Люка, хотя ей не вкусно и не хочется есть.
— Дома лучше всего, — соглашается он. — Я хотел бы целую неделю не выходить с тобой из дома.
Не надо даже стараться, он и так весел, он и так рад. Очень легко, слишком легко сделать его довольным. И все-таки она изо всех сил старается, поет ему песенку про сороку, говорит с ним на полудетском, выдуманном, их собственном языке, как они говорили в первые месяцы общей жизни. Это было ее второе детство, начавшееся со дня их свадьбы. Тогда же он подарил ей плюшевого медведя. Без этого медведя она никогда не ложилась, он всегда спал рядом с ней, положив голову на подушку. Даже теперь. Впрочем, теперь его укладывал Павлик, и она чаще всего не замечала медведя, как не замечала и мужа. Но сейчас они сидят всей семьей — муж, она и медведь Тролль — и разговаривают на собственном языке, совсем как когда-то.
— Ты знаешь, мне кажется, что сегодня Рождество. Когда мне очень хорошо, мне всегда кажется, что Рождество и сейчас зажгут елку.
Люка кивает:
— Да, конечно, но елки еще нет. Тролль ночью сбегает в лес и принесет елку.
Он с благодарностью входит в детский, сказочный разговор:
— Ты, Люка, попроси во сне у зайцев золотых орехов, пусть не скупятся.
— Да, но как их вынести из сна? На границе таможенники все отнимают. Но я попробую, только для этого надо скорее лечь.
Павлик стягивает с нее чулки.
— Больше всего я люблю кормить тебя, купать, укладывать спать. Я хотел бы, чтобы ты была не моей женой, а дочкой.