— Если бы вы пришли завтра, — сказал он, чтобы прервать тишину, тяготившую его, — вы бы меня уже не застали. Через час я уезжаю в Крым.
— В Крым? — испуганно переспросила она. — Через час?
Он рассмеялся:
— Ну да. Что же тут необычайного? Не навсегда. На шесть недель. Отдохнуть.
Она стала еще сильнее дрожать:
— Вы уезжаете? Я лучше пойду, я мешаю вам…
Она встала. Он взял ее за плечи и снова усадил в кресло:
— Нет, совсем нет. У меня еще бездна времени, просто девать некуда. Целых полчаса. За полчаса можно… — Он опять не докончил, не зная, что можно сделать за полчаса. — Мы сейчас выпьем портвейну.
Он позвонил. На звонок никто не явился. Прислуги, наверно, побежали за какими-то последними покупками ему на дорогу. Но он чувствовал, что ему сейчас совершенно необходимо увидеть спокойное, будничное лицо горничной, чтобы восстановить реальность взбаламутившейся вокруг него жизни.
Он открыл буфет, достал бутылку и стаканы:
— Вот, выпейте, сразу почувствуете себя лучше.
Она отпила глоток и облизала бледные губы.
— Я не умерла оттого, что непременно должна была прийти к вам. Я не могла умереть, не придя к вам. Я должна была прийти…
Фантастика продолжалась. Надо было скорей покончить с ней.
— Пустяки. Зачем вспоминать о болезни? — Он говорил намеренно развязно, стараясь подражать какому-то воображаемому, самоуверенному пошляку. — Мы еще на вашей свадьбе попируем. Ну, давайте чокнемся.
Она подняла стакан. Они чокнулись. Рука ее так дрожала, что она пролила портвейн на свое пальто. Она на мгновение опустила глаза, посмотрела на темное пятно, расплывающееся на ее коленях, но не вытерла его и, может быть, даже не увидела.
«Как она нервна». Он почувствовал неприятный укол жалости. Теперь, с коротко остриженной головой, она казалась совсем ребенком, жалким и некрасивым. Сколько ей лет? Вряд ли больше пятнадцати.
— Сколько вам лет?
— Восемнадцать, девятнадцатый, — ответила она быстро.
— Так много? Ой ли? — Это казалось просто невероятным. — Вы не сочиняете ли, юная балерина?
— Нет, честное слово! Я родилась 23 февраля двенадцатого года. Ей-богу!
И она перекрестилась, чтобы вполне уверить его в правде своих слов.
— Но тогда, — сказал он вдруг, совершенно не думая о том, что говорит, — свадьба ваша действительно не за горами. Раз вы такая старая, вы уже можете выйти замуж, хотя бы за меня? Хотите?
— Вы это серьезно? — Она почти задохнулась.
— Я всегда серьезен, когда шучу, — ответил он, все еще стараясь подражать тому же воображаемому пошляку.
Она не поняла, что он шутит. Она не расслышала конца его ответа: «Когда я шучу». Она слышала только: «Я всегда серьезен». Она встала и быстро подошла к нему:
— Только зачем вам жениться на мне? Зачем? Не надо. И без свадьбы. Ведь я люблю вас. Ах, до чего люблю!..
И она вдруг заплакала, уткнувшись лицом в его плечо…
В этот вечер в спальном вагоне поезда, идущего в Севастополь, осталось одно незанятое место.
Глава шестая
За все годы их совместной жизни Луганов ни разу не пожалел о своей опрометчивой, безрассудной женитьбе. Он был счастлив. Вдруг обнаружилось, что он очень расположен быть счастливым. До своей женитьбы он не догадывался об этом. Присутствие Веры в его жизни совершенно преобразило его.
Любовь Веры, наивная простота ее мироощущения, ясность и определенность ее молодых стремлений, ее веселость, ее легкомыслие очаровали его. «Так и надо жить, — постоянно повторял он себе. — Так просто, так легкомысленно и надо жить». Ему казалось, что она научила его многому, что она научила его счастью. Но теперь, когда он стал счастливым, он начал бояться за длительность своего счастья. Страх примешивался к ощущению счастья все сильнее, пока наконец стал почти неотделим от него. Страх за будущее. Страх перед текучестью времени, неизбежными изменениями и несносным непостоянством всего земного. Непрерывно вспыхивающее и погасающее в сознании «а вдруг», всегда враждебного «а вдруг», готового посягнуть на его счастье и покой, понемногу превратилось в ожидание, в необходимость, в неизбежность беды. Бреясь по утрам перед зеркалом, он стал замечать в своем лице что-то новое, какое-то незнакомое выражение. Понемногу он понял, что это выражение страха, глубоко запрятанного, еще не до конца проявившегося, еще не осознанного страха. Страха, довольствующегося пока подергиванием век, изменчивостью взгляда и манерой постоянно оглядываться: признаками нервности и усталости. Но он знал, что это не нервность и не усталость. Или, вернее, это были нервность и усталость, вызванные страхом.