— Когда? — спросил он.
И она, хотя она могла еще отрицать: «Никаких бумаг не жгли» или «Может быть, зимой, не помню. Камин уже давно не топился», — ответила:
— Вчера ночью.
Папки с бумагами были перевязаны веревками и сложены на полу.
— Теперь покажите ваши бумаги.
Она подняла голову.
— Мои бумаги? Но ведь у меня нет ничего, кроме писем. Писем подруг по балету. Я ведь танцовщица, — объяснила она.
— Отлично нам известно, — подтвердил сутулый, — даже любовался вами и хлопал вам. Так сказать, поклонник вашего таланта. Только потрудитесь уж показать.
Она повела их в маленькую гостиную.
— Тут, в секретере.
— Ключ!
— Не заперто.
Она отбросила доску и вытянула ящики. Писем было немного, она не любила переписываться, у нее не было закадычных подруг.
— Все? — спросил он подозрительно.
— Все, — ответила она.
Он пожал плечами:
— Лучше скажите, если где что прячете.
— Ничего не прячу.
Она следила за тем, как они связывали письма и открытки в пакет и, покончив с этим, принялись выстукивать стены, ощупывать кресла.
— Где ваша спальня?
Она повела их. Они для начала перерыли постели.
— Здесь, в комоде, что?
Она выдвинула ящики и выбросила на пол их содержимое. Флакон духов упал и разлился, и воздух заколыхался от дурманящего сладкого запаха. Это уже было слишком. Этого запаха она сейчас не могла вынести. Она почувствовала, что ее мутит. Неужели ее начнет рвать при них? Только бы они ушли. Только бы они скорее ушли и она осталась одна.
— А это что? — вдруг спросил сутулый, тряся тетрадкой. — Это что?
Она не глядя ответила:
— Мой детский дневник.
— Детский? Посмотрим, такой ли детский.
Он раскрыл тетрадь и прочел вслух:
«Ученицы балетной школы III класса Веры Назимовой, 5 марта 1923 года. Тебе одному я буду поверять свои радости и огорчения». Ну а продолжение где? Раз вы вели дневник.
— Продолжения нет. Даже эта тетрадь не до конца исписана. Я бросила. Не помню почему. Ведь это было так давно…
Она дрожала. Она думала только о том, чтобы ее не стало рвать от страха и запаха духов.
Второй чекист появился в спальне.
— Идем, гражданка. Пожалуйте.
Она заметалась:
— Куда? Зачем? У меня нет никаких бумаг. Клянусь вам, нет!
— Не волнуйтесь, гражданка. Не съедят вас там. Побеседуют только. Объяснение дадите — вот и все, — успокоительно заметил второй. — Если переодеться хотите, мы подождем. Время терпит.
— Нет-нет.
Она накинула на плечи пальто.
— И то, — сутулый поправил пальто, спускавшееся с ее плеч, — не простýдитесь. Совсем тепло на дворе. Весна.
На воздухе тошнота улеглась, но она все еще дрожала, страх путал мысли. Неужели ее везут в тюрьму? Неужели в тюрьму? От страха ноги не слушались. Она едва не упала, выходя из автомобиля. Она старалась идти, не спотыкаясь. Только бы не упасть. Если упасть — потащат, как куль белья, по коридорам. Куда? В камеру. Бросят на пол. И запрут на ключ. Она шла по совершенно пустому коридору, по совершенно пустой лестнице, устланной дорожкой. Никто не попался ей навстречу. Все было тихо. Ни голосов, ни шума шагов. Она слышала, как постучали; зачем, кому? Теперь она была в комнате с письменным столом и креслами. Электричество ярко светило, хотя там, за опущенными шторами, было солнечное утро. Ее посадили в кресло и оставили одну. Она опустила голову и закрыла глаза.
— Вера Николаевна! — раздался ласковый окрик.
Вера подняла глаза и заморгала. Перед ней стоял Штром, тот самый Штром, похожий сразу на араба и его коня, который был у нее этой ночью в гостях и, весело улыбаясь, сказал, пожимая ей руку на прощанье:
— Пока, до скорого!..
Тот самый всегда веселый Штром. Она даже не знала, где он служит, для нее он был просто знакомый.
Да, оказалось, действительно «до скорого», до скорейшего.
— Даже переодеться не дали. И чего так спешили, можно было и подождать. — Он улыбнулся своей веселой улыбкой. — Кофе хотите? Тут кофе хороший и со сдобными булками.
Вера покачала головой.
— Напрасно. Поддержало бы вас. Ну да и так побеседуем. Испугали вас эти грубияны? Беда с ними — никак не обучить их настоящей вежливости. — Он рассмеялся, блестя глазами, зубами и лысиной. Брови на его лбу зашевелились. — Разве можно так с прелестной женщиной обращаться? Вежливость, главное — вежливость!.. Сядьте поудобнее. — Он протянул ей портсигар. — Папироску? Не хотите? Как знаете. — Он вдруг повернул лампу. Невыносимо яркий свет обжег лицо Веры. Она подняла руки, защищая ими глаза. Штром опустил рефлектор. — Извиняюсь. Это я нечаянно. Ну, я вас слушаю…