И значит, он обречен вечно видеть это движение мягких сапог без каблуков по ковру? Но разве это можно перенести?
«Нет, — сказал он себе сознательно, — всего этого нет и не может быть. И даже никогда не было. Это бред».
Дверь его палаты открылась, и к нему вошел фельдшер.
— Вот сейчас сделаем вам вспрыскивание. Что, очень больно, гражданин Луганов? — участливо спросил он.
— Нет, не очень больно, — ответил Луганов, стараясь высвободиться из кресла там, в Кремле, — нет, не очень больно. Только вот бред.
Фельдшер кивнул:
— Ну как же без бреда после такого? Вполне нормально, что бред. Сейчас вспрысну морфий, и вы уснете.
— Разве усну?
Луганову казалось, что ему уже никогда не удастся уйти из бреда, ставшего его действительностью. Он почувствовал легкий укол шприца, увидел рыжеватую голову фельдшера совсем близко, он хотел еще что-то спросить, но у него уже не хватило ни сил, ни слов.
Глава четвертая
Он проснулся утром все в той же палате, с тем же чувством радости. От бреда не осталось воспоминаний. Все было хорошо. Он взглянул на окно. Там, в больничном саду, шел дождь. Рыжие намокшие листья копошились на мокрой траве. «Как живые», — прошептал он, чувствуя нежность к этим листьям, и к этой траве, и к земле, на которой росла трава. «Как это было сказано у Франциска Ассизского? „Сестра моя земля?“ — „Сестра моя жизнь?“ Нет, „Сестра моя жизнь“ — название сборника стихов. Но как это прелестно. Сестра моя жизнь, именно сестра. Сестра, роднившая меня и с этой мокрой землей, и с этим дождливым небом, и со всем, что живет». Луганов смотрел в окно. Косой дождь вдруг осветился солнцем. Порыв ветра, прогнавший тучу, налетел на дождь, ломая его пунктирные линии. На небе робко показалась радуга. Луганов благодарно следил за тем, как она становилась все отчетливее, все ярче, пока не образовала широкой арки, одной стороной упиравшейся в сад. «Радуга, — прошептал он, — обещание…» Он не закончил, он не додумал — обещание чего? Просто — обещание.
И обещание исполнилось в тот же день. К нему пришел Волков.
Луганов совсем не удивился его приходу. Ведь он был обещан ему радугой. Он, молча улыбаясь, протянул подходящему Волкову здоровую руку, и тот осторожно взял ее в обе свои, подержал немного и осторожно, будто и она была сломана, положил обратно на одеяло. И только тогда заговорил, заволновался, завозмущался.
К концу его посещения, когда Волков уже решил, что он добьется для Луганова ссылки вместо тюрьмы — ссылки и работы в газете, — Луганов, невнимательно, как всегда, слушавший его, встрепенулся:
— А Вера? Почему ты ничего не расскажешь о Вере? Как она живет?
Волков отвел глаза:
— Ну, по всей вероятности, хорошо. Хотя я не успел ее еще повидать. Ведь я только утром из Берлина приехал и сразу узнал о тебе.
Луганов поморщился. Плечо вдруг сильно заныло, и боль отдалась в груди.
— Сходи к ней, пожалуйста. Узнай все, как она там одна. И… — он опять поморщился, — я бы очень хотел ее повидать, только боюсь, что ей будет слишком тяжело. И не говори ей, пожалуйста, что я… — Он показал на окно и улыбнулся, несмотря на боль. — Она не должна знать. Она такая впечатлительная, нервная, хрупкая.