«Я не понимаю».
«Этого я и не предлагаю тебе понять. Понять этого все равно нельзя».
…Луганов лежал в темноте, сложив руки, и наивно, просто, чистосердечно просил Бога о смерти. Это не было восстание, это не было нежелание подчиниться воле Бога. Это была молитва, полная уверенности, что Бог услышит, Бог исполнит ее. Он лежал неподвижно и тихо ожидал смерти. Он не спрашивал, откуда придет смерть и какая она будет. Он был совершенно спокоен. Смерть будет легкой, безболезненной, незаметной. Бог возьмет его к себе. Ему не пришло в голову просить о продлении жизни, он просил только о смерти. Он лежал и ждал смерти. Должно быть, это длилось долго, но он уже как будто потерял понятие о времени. «Может быть, я уже умер, — думал он, — умер и только не знаю». Понемногу прорезы в ставнях стали серыми, потом запели петухи. Прошел первый трамвай, сонно скрипя и звеня.
Луганов лежал и открытыми глазами смотрел прямо перед собой.
Голос Волкова снова проговорил над самым ухом: «Если ты не перейдешь к немцам…»
Луганов сбросил одеяло, давившее грудь, и застонал.
— Нет, — сказал он громко, — нет. Даже если Бог не даст мне сейчас смерти. Я не перейду к немцам. Нет…
Тихое отчаяние заволокло его сознание.
— Да исполнится воля Твоя, — прошептал он снова. — Все приму — и каторжный труд, и цингу, и все, все. Если иначе нельзя.
Он закрыл глаза. Полумрак успокоительно коснулся его усталых век и усталого сердца. Он не мог разобраться в том, что он чувствует, в том, что происходит с ним. Неужели это смерть? — радостно зазвенело в ушах. Легкий холод коснулся его лба, будто чья-то прохладная рука легла на его лицо. Он открыл глаза. Никого не было.
Слабый луч солнца пробрался сквозь прорезы ставни и осветил кусочек стены, превращая в райскую розу цветок обоев. Луганов почувствовал, что улыбнулся. Он еще никогда не видел такого красивого, такого райского цветка. Но ведь это только грязный кусочек обоев. Только и всего. Он прислушался к звукам наступающего дня. Трамвай нежно и звучно перекликался с щебетанием проснувшихся птиц. И вдруг совсем неожиданно под окном запел нежный, воздушный детский голос. Звуки перекликались, сливались, расходились, превращались в розы на обоях, в солнечные пятна на полу. И все эти солнечные пятна и цветы собрались в одну охапку, в одну лучистую мелодию и легли на грудь Луганова, как цветы, положенные в гроб, — на грудь покойника.
«Умираю, — радостно холодея, подумал Луганов. — Конец…»
Глава третья
Волков повесил телефонную трубку и тяжело сел в кресло у стола. Он вынул портсигар и достал из него папиросу. Ему казалось, что он думал, но думать он уже ни о чем не мог.
В дверь кабинета постучали. Он крикнул:
— Занят! Не беспокоить! — и только тогда увидел, что все еще держит папиросу и портсигар в руках.
Он закурил и пересел на диван… Через час он вышел и прошел мимо столпившихся в прихожей просителей, ни на кого не глядя.
Шофер распахнул перед ним входную дверь. Волков спустился с крыльца и сел в автомобиль.
— К товарищу Луганову, — приказал он коротко.
Луганов еще спал глубоким утренним сном. Волков окликнул его, потом подул ему в лицо и сел к нему на постель.
— Вот ты спишь, а я тебе какую новость привез!
Луганов, моргая, смотрел на него бессмысленными глазами, еще полными обрывков сна.
— Какую новость? Зачем?
— Зачем? Сейчас поймешь зачем. Только что опять с Москвой говорил, с самим Великим Человеком. Поздравляю тебя! Лучше, чем можно было мечтать. Ты опять всюду печататься будешь. И по радио говорить. Видно, там опять таланты потребовались. Сегодня же вечером выедешь в Москву!
— В Москву? — задохнулся Луганов. Он оперся на здоровую руку. — Ты не шутишь? Правда?
— Стану я такими вещами шутить.
— В Москву? — переспросил растерянно Луганов. — Как же так?
— Ну да, да. Пойми. Некогда мне по десять раз повторять. В Москву, в Москву! Сегодня ночью! Я сам заехал, хотел увидеть, как ты прыгать будешь, а ты как будто не рад совсем.
— Я еще не понимаю. Как же так вдруг? И Веру… Веру увижу?..
— Конечно, она завтра тебя на вокзале встретит. Я уже распорядился, чтобы ее предупредили.