— Избил бы вас, изуродовал бы с наслаждением.
Он сделал еще шаг назад. Теперь он снова стоял посреди комнаты. Ей было ясно, что он борется со своим желанием избить, изуродовать ее.
— За что? — спросила она совсем тихо.
Это было чудовищно. Еще более чудовищно, чем обыск, чем допрос Штрома. Ведь Волков был лучшим другом Андрея. Неужели и он стал врагом, неужели он пришел арестовать ее?
— Я ничего не сделала. Я ничего не знала. Андрей никогда ни о чем мне… — Ее голос сорвался. — Клянусь. Я ничего не знала, я…
Он не дал ей докончить:
— Сколько вам заплатили за то, что вы предали Андрея?
— Предала? Но ведь я не предавала его. Что же я могла сделать для него? Что?
Он снова шагнул вперед.
— Что? — спросил он звонким шепотом, наклоняясь к ней и близко глядя в ее глаза. — Что сделать? Сдохнуть. Сдохнуть должны были, а не губить такого человека.
— Но ведь я не губила его…
— Не губили? — Он злобно рассмеялся. — Нет, невинная птичка, вы не губили, не предавали его. Нет. Вы только показали, что он всю ночь перед арестом жег неизвестные вам бумаги. Только это. Только это, погубившее его.
— Но Штром сказал, что Андрей сознался. Я думала, он говорит правду…
— Лягушек на бумажку ловят. И вас Штром, как лягушку, поймал.
— Штром грозил мне тюрьмой, пытками. Я бы под пытками еще и не то бы показала…
Он махнул рукой:
— Никаких пыток нет. Всё басни. Ну и посидели бы в тюрьме. Подумаешь, важность какая. Сотня бы таких, как вы, в тюрьме пропала бы за него, и то мало. Вы себе представляете, кто вы и кто он?
— Значит… — начала она, — я действительно предала, погубила Андрея? — Она все еще не понимала, не могла понять.
— Еще бы не действительно! — крикнул он. — Если бы вы хоть мне дали сейчас же знать. Ведь я до вчерашнего дня не подозревал. Он выбросился из окна тюрьмы. Хотел покончить с собой.
— Жив? — прошептала она, задыхаясь.
— Сломал плечо. Калекой останется.
Она, согнувшись пополам от неизвестно откуда взявшейся боли в животе, медленно прошла мимо него, добралась до постели и упала на нее ничком. Она не думала о том, что Волков еще тут, что он видит. Она спрятала голову между рук и, тычась лицом в шершавое одеяло, заскулила, как собака. От боли, от страха, от жалости к Андрею и к себе.
Волков говорил что-то, но она не слушала, не понимала.
Вдруг она приподнялась и оглядела его. Взгляд ее остановился на его кобуре.
— Револьвер, — сказала она внятно. — У вас есть револьвер. Застрелите меня, пожалуйста. Я не могу больше жить.
Он нагнулся к ней и встряхнул ее за плечо:
— Бросьте. Не ломайтесь. Вы не на сцене.
— Нет, — сказала она так же внятно, — я не могу жить после этого. Ведь вы правы. Это я его предала. Я его любила больше всего на свете. Застрелите меня, пожалуйста.
— Ищите себе другого убийцу. Или сами кончайте с собой! — Голос его звучал жестко. — А меня избавьте от таких просьб. Избавьте меня от ваших комедий. Я к вам по делу пришел. Андрей просил принести ему вашу английскую Библию. Тут она у вас?
Она кивнула:
— Тут. На этажерке.
Он подошел к этажерке:
— Хоть это удачно. Ведь Андрей думает, что вы на прежней квартире. Он беспокоится, как вы живете одна. Он не догадывается, что вы предали его. И не я ему об этом скажу. Сказать значило бы зарезать его.
Она молчала. Он порылся в книгах и нашел Библию.
— Он хочет вас видеть.
— Видеть? — Она села на постель. Она забыла про боль в животе, она не чувствовала ее больше. — Нет-нет. Я не могу. Я не могу его видеть. Нет. Я сама признаюсь ему, что погубила его. Ради Бога, ради Бога, придумайте что-нибудь. Хоть что я умерла, только… только не заставляйте меня идти к Андрею.
Она соскользнула на пол и протягивала к нему руки.
— Вы еще подлее, еще гаже, чем я думал. — Рот его искривился от отвращения. — И подумать, что вы — жена Андрея!
— Ради Бога, ради Бога, — повторяла она, всхлипывая. — Я не могу.
— Заткнитесь вы, с вашими богами! — крикнул он грубо. — Конечно, если вы ему такую комедию разыграете, если в вас нет ни на грош выдержки и самообладания, лучше вам к нему не ходить. Но что же я ему скажу?
Она, согнувшись, тихо плакала и скулила. Потом подняла голову и посмотрела на него сквозь слезы: