Все это будет потом, после победы. Оттого, что мы в конце концов все-таки победим. Непременно победим. И тогда — что же будет тогда?
«Россия — только трамплин для мировой революции», — сказал тот, кто лежит в Мавзолее на Красной площади. Кстати, вовремя для себя он умер. «Россия — трамплин мировой революции». Этого Великий Человек не забывает. Чем сильнее удариться ногами в трамплин, тем прыжок выше. Не беда, если трамплин треснет, если пол-России будет перебито на фронте, вымрет от голода, если волки будут ходить по городам. За красный флаг над Берлином, над Парижем и Лондоном — это просто дешевка… Ведь русские солдаты не просто пушечное мясо, они еще, как и все вообще русские люди, пушечное мясо революции. Им даже не дадут отдохнуть, для них не будет передышки. Их погонят вперед. Вперед — по еще дымящимся развалинам, по еще не засыпанным могилам. Вперед — за мировой революцией!
Волков сделал паузу и взглянул Луганову прямо в глаза:
— Разобьем Германию. В этом не сомневайся — разобьем! Ну а когда победим? — Волков встал и широко взмахнул рукой.
«Должно быть, действительно чувствует себя на трибуне», — подумал Луганов.
— А когда победим? — Голос Волкова зазвенел от напряжения. — Тогда что? Что тогда? Победа. Что тогда принесет победа русскому народу, что принесет русская победа остальному миру? — Волков закрыл на мгновение глаза, лицо его казалось теперь грязным и запыленным. — Страшно подумать, что было бы с Россией, если бы Гитлер победил. — Он вздохнул и сделал новую паузу. — Страшно, — повторил он глухо. — Но не менее страшно представить себе, что будет, когда Россия победит. Бедная Россия, бедная Европа, бедный мир!.. — Он устало закрыл глаза, но через мгновение он уже продолжал: — И они дадут себя погнать, эти усталые, заморенные, полуживые люди. Не только дадут погнать, но и сами бросятся дико вперед с криком: «Даешь Европу!» Ринутся на Европу во имя всемирной революции, всемирного грабежа и разгула. Наконец-то сбудется мечта, наконец-то:
Столько лет ждали, мечтали, и вот действительно — мировой пожар. Пожар, в котором погибнет мир.
Волков вынул платок из кармана блузы и устало вытер им вспотевший лоб, совсем как когда-то после речи на студенческой сходке.
— Ты действительно думаешь, что так будет после победы? — Голос Луганова дрогнул.
— Действительно. Уверен. — Волков устало сел за стол, налил себе рюмку и поднял ее. — За победу! Не хочешь за такую победу пить? Только другой ведь не будет. Тогда я один выпью. За победу.
Он выпил и вдруг ударил кулаком по столу так, что посуда зазвенела и запрыгала.
продекламировал он с пафосом.
Луганов вскочил, опрокинув стул и подбежал к нему.
— Что? Что? Ты с ума сошел! — крикнул он, хватаясь рукой за плечо Волкова, чтобы не упасть. — Зачем стихи этого сумасшедшего?
Волков почти насильно усадил его рядом с собой:
— Сядь, успокойся, Андрей. Чего ты так вспетушился? Нет, Печорин не был сумасшедшим. Он был один из проницательнейших русских людей, он был одним из умнейших людей своего времени. И какая страсть, какая мýка нужна была, чтобы написать эти стихи, чтобы понять, что необходимо отречься от России
Уничтожения оттого, что это, может быть, единственный путь к воскрешению. Уничтожения во имя жизни.
— Ты пьян, — прошептал Луганов.
Они сидели теперь рядом, и серое лицо Волкова почти касалось лица Луганова, он видел так близко его шалые, совсем пустые глаза. Он чувствовал на своей щеке водочный перегар его дыхания. «Он пьян. — Луганов отшатнулся и закрыл глаза. — Я тоже пьян. Как же я доберусь до поезда, до Москвы, до Веры?» Ему показалось, что он громко спросил это, но, должно быть, только подумал, оттого что Волков, не ответив ему, уже говорил дальше: