В окнах замелькали зеленые луга и деревья. Он устало закрыл глаза.
Да. Он не может умереть. Ведь если он умрет, его зароют на французском кладбище, во французскую землю. А он должен лежать в Петербурге, в Александро-Невской лавре, рядом с отцом и братом. Ведь это последнее, что у него осталось.
Он давно решил так. Может быть, это сознание и хранило его до сих пор.
…И все-таки — воды Сены текли так успокоительно, что было трудно не броситься с моста, в магазинах продавались револьверы, а в аптеках можно достать веронал…
Он должен жить! Поэтому он и едет сейчас в Бретань. Там не то что в Париже, там, он уверен, будет легче. Лишневский открыл глаза и закурил.
В сущности, самое страшное уже прошло. Теперь надо только не распускаться.
Лишневский поселился в пансионе Бо-Сежур, чистом белом доме под красной крышей, с аккуратным садом и тенистой площадкой.
Пансион был ветхозаветный.
Обедали вместе за длинным столом. Уже за жарким соседка Лишневского спрашивала его:
— А в теннис вы играете? Ах, как хорошо. У нас не хватает партнера. Как? И плаваете? Ивонна, Маргарита, слушайте — вот кто нас научит плавать.
Его новые знакомые — две сестры и их подруга — были жизнерадостные и милые.
Лишневский проводил с ними все время, играл в теннис, купался и гулял.
Через несколько дней отношения уже выяснились. Одна из сестер стала смотреть на него слишком пристально и неизвестно отчего краснеть. Ее звали Ивонна, ей было семнадцать лет.
Они вчетвером возвращались с прогулки.
— Который час?
Лишневский посмотрел на часы:
— Десять.
— Господи, как поздно. Пойдем дорогой мимо кладбища. Она короче.
— Слышите, соловей.
— Какой это соловей, это лягушка. Здесь нет соловьев.
Был теплый, темный, сырой вечер. Серп нового месяца блестел на правой стороне неба. За поворотом среди полей показались чугунные кресты и могильные холмы. Кладбище большое и бедное, огороженное только колючей проволокой.
— Я боюсь, — сказала Ивонна.
Лишневский взял ее за руку:
— Не надо бояться. Ведь я с вами.
Сзади раздался смех, и два светлых платья, шурша, пробежали мимо них.
— Ах, страшно, — крикнула Ивонна и, вырвав руку, бросилась в сторону.
Он нагнал ее. Она стояла у изгороди кладбища и тихо смеялась, выжидательно глядя на него.
Он поцеловал ее в щеку.
— Осторожно, не наткнитесь на проволоку, — сказала она, все еще смеясь.
Он неловко обнял ее. Она прижалась к нему.
— Вам больше не страшно, Ивонна?
— Нет.
Чугунные кресты были совсем близко. Стоило протянуть руку, чтобы дотронуться до них.
Она слегка отодвинулась:
— Идемте, а то поздно, — и посмотрела на него сбоку. — Какой вы странный. Я еще никогда не встречала русского. Вы очень забавный.
— Забавный? Я думаю, это не то слово. Но мы, русские, на своем месте только в России, за границей нам тяжело.
— Мне кажется, одинокому молодому человеку всюду тяжело.
Он промолчал.
— Скажите, кто ведет ваше хозяйство?
— У меня нет хозяйства. Я живу в отеле и обедаю в ресторане.
— А кто смотрит за вашим бельем?
Он рассмеялся:
— Никто не смотрит. Когда оно рвется, я его выбрасываю и покупаю новое.
— Ах, это ужасно. Мне очень жаль вас. — Она протянула ему руку. — Хотя я француженка, но понимаю вас.
В пансионе их ждала новость. С последним поездом приехали два молодых англичанина. Не желая терять времени, они уже танцевали с сестрой Ивонны и ее подругой под граммофон.
Ивонна смотрела на Лишневского влюбленно и танцевала только с ним.
Когда наконец стали прощаться, она побежала на террасу за книгой. Лишневский пошел за ней. Ее руки обхватили его шею, и она поцеловала его в губы.
— Встаньте завтра в шесть. Мы одни уйдем купаться.
Они поднялись по лестнице.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Лишневский вошел в свою комнату.
«Какая прелесть эта Ивонна».
Он стал раздеваться.
«Нет, право, она прелесть. Кто смотрит за вашим бельем?»
Он улыбнулся. «Я, наверное, буду спать как убитый. Ведь я так устал. Всего семнадцать лет, и такая хорошенькая. Что она еще говорила?»
Он вытер лицо полотенцем. «Как приятно здесь. Вот бы влюбиться, тогда… Непременно встану завтра в шесть».
Он зевнул. «Я сейчас засну. Ведь я так устал. Я непременно засну». Он лег и потушил свет.
Ему показалось, что он засыпает, ни о чем не думая. Вернее, стараясь ни о чем не думать. Он почти засыпал. Но вдруг почувствовал, что опять, как всегда, воспоминания тут, а сна нет. Лишневский повернулся к стене и застонал.