— Что? Что вам надо? — испугалась она.
— А, воровка, — крикнул Михайлов. — Подожди, сядешь в тюрьму! — И, пригрозив ей кулаком, выбежал на лестницу.
Татьяна Александровна и Сергей шли, все еще держась за руки, как дети. Михайлов обогнал их, взглянул ей в лицо и встретил ее счастливый, ничего не видящий взгляд. Он снова пропустил их вперед.
С Этуаль они свернули на Клебер, потом на какую-то узкую улицу. Михайлов видел, как они вошли в подъезд небольшого белого отеля. В одном из окон во втором этаже зажегся свет. «В ее комнате», — подумал Михайлов. Он стал ждать, но время шло, а окно все так же желтело. Вдруг оно отворилось. Татьяна Александровна высунулась из него и медленно закрыла ставни. Ждать больше было нечего. Михайлов вздохнул и зашагал домой.
На следующий день было воскресенье.
Уже с раннего утра Михайлов стоял перед белым отелем и смотрел на закрытое ставнями окно Татьяны Александровны.
В одиннадцать чья-то голая рука толкнула окно и открыла ставни. Окно так и осталось открытым.
Очень скоро, не дальше чем через полчаса, из подъезда вышли Татьяна Александровна и Сергей. На ней была новая розовая шляпа. Глаза ее подпухли от слез.
— Ну конечно, конечно, — говорил он раздраженно. — Я так и знал. Ты опять жертва, опять. И ты очень рада этому. Я подлец перед тобой. Еще больший, чем раньше. А ты все же простишь меня. Простишь, чтобы гордиться своей добротой и меня мучить.
— Но зачем тебе уходить, Сережа?
— Зачем? Надо. Не мучь меня, пожалуйста. Ведь я вернусь. Сегодня вечером. Самое позднее — завтра. Что же ты молчишь? Пойми, мне надо идти. Ну, до свиданья.
Он нагнулся, поцеловал ее в щеку и, побежав за автомобилем, на ходу вспрыгнул в него.
Она протянула руку, точно желая удержать его.
— Сережа, — слабо вскрикнула она.
Совсем таким же голосом когда-то в лазарете на койке рядом с Михайловым просил пить умирающий. Михайлов тронул ее за локоть:
— Татьяна Александровна!
Она быстро обернулась:
— Вы? Опять вы?.. Что вам от меня надо?
Михайлов растерялся:
— Я хотел… Не сердитесь… Простите…
— Оставьте меня. — Она махнула рукой и пошла вперед, но вдруг остановилась. — Послушайте! Я не хотела вас обидеть. Напротив. Только я ужасно несчастная. И злая.
— Нет, нет, вы не злая. И позвольте мне не уходить.
— Как хотите, мне все равно. — Она взглянула на свои руки и усмехнулась. — Вот и ваши перчатки не помогли.
Он пошел рядом с ней.
— И все-таки я не понимаю, — начала она вдруг. — Почему вы?.. Что же это такое?
— То есть что?
— Ну, — она нетерпеливо пожала плечами, — то, что вы ходите за мной, покупаете мне шляпы, стоите под окном. Не понимаю.
— Это так просто, так просто. Это оттого, что я… люблю вас, — с усилием выговорил он.
— Как любите? С каких пор?
— Всегда. Да, да. Я всегда любил вас, хотя только вчера увидел. Ах, я не знаю, как вам это объяснить. Я любил вас еще в России…
Но она уже не слушала.
— Вы не знаете, где здесь аптека?
— Зачем вам?
Ее брови нахмурились.
— Надо.
— Господи, неужели вы хотите…
— Что? — холодно и насмешливо спросила она.
— Ничего. Я так…
— Подождите меня. — Она одна вошла в аптеку.
Михайлов видел в окно, как аптекарь качал головой, как она в чем-то убеждала его и как наконец аптекарь протянул ей белую коробочку и она спрятала ее в сумке.
Из аптеки она вышла с каким-то особенным — спокойным и решительным лицом.
— Теперь проводите меня домой.
— Вы не хотите позавтракать? — робко предложил он.
— Позавтракать? — изумилась она. — Нет, не хочу.
Они вышли в Булонский лес.
— Посмотрите, — она слегка улыбнулась, — деревья, они совсем зеленые.
— Хотите, посидим здесь или поедем кататься.
Она прижала к груди сумку:
— Нет, мне надо домой.
У подъезда отеля она остановилась.
— Десять лет, — сказала она задумчиво, как бы про себя. — Десять лет…
Она подняла голову и посмотрела на синее прозрачное апрельское небо.
«Так смотрят только в последний раз, последним взглядом», — подумал Михайлов, и сердце его сжалось.
Она протянула руку:
— Прощайте… — И, словно вспомнив что-то, прибавила: — Спасибо… Вы добрый.
— Татьяна Александровна, — крикнул он вдруг. — Татьяна Александровна, ради бога…
Она высвободила руку: