Люка бросает портфель с книгами на пол и вприпрыжку сбегает по лестнице.
У Веры на звонок открывает горничная. И уже сразу в прихожей чувствуется что-то странное. Какая-то тревога.
— Что случилось?
У горничной испуганные глаза.
— Я не знаю. Кажется, мадам нездорова.
Владимир сидит на диване в кабинете.
— Здравствуйте, Люка. Посидите со мной. Нет, к Вере нельзя.
— Почему?..
Но Владимир смотрит на ковер и, должно быть, даже не слышит Люкиного вопроса.
Люка садится на диван, вытягивает ноги в желтых туфлях.
Нечего сказать, весело. И почему нельзя к Вере? У Владимира расстроенное, бледное лицо.
— Ну, как в лицее, Люка, вызывали?
— Да, по алгебре…
Из-за закрытой двери слышен голос Екатерины Львовны:
— Успокойся, успокойся, еще ничего не известно.
И всхлипыванье.
— Почему Вера плачет?
Владимир Иванович поднимает голову:
— Ну так как, вызывали?
— По алгебре…
И за дверью:
— Ты хину принимала?
— Да, да. Не помогает.
Всхлипывание сильнее.
Люка вытягивает шею:
— Вера больна?
— Простудилась, должно быть, — делано равнодушно отвечает он.
И снова за дверью:
— Я не хочу, не хочу. Я лучше умру.
— Но Верочка. Если даже… Ведь это совсем не опасно.
— Нет, я не хочу, не хочу. Это отвратительно, безобразно. Я лучше умру.
С минуту тихо, и вдруг Верин голос, жалобный и высокий:
— Господи, за что?..
Люка чувствует, как слезы щекочут в носу. Почему ее не пускают к Вере? Она бы утешила, развлекла, рассказала бы про вчерашних моржей.
— Разве она заразная?
Владимир Иванович смотрит на нее:
— Кто заразная?
— Ну Вера же. Почему нельзя к ней?
— Не приставайте, Люка.
В спальне хлопает шкаф.
— Какое платье достать?
— Все равно. Какое-нибудь.
— Шерстяные чулки надень. И шубу. Не простудись после ванны.
Шум передвигаемого стула.
— Попудрись, Верочка.
— Оставь, все равно. Где шляпа? Ну, идем.
Щелкает замок. Вера входит в столовую. Глаза красные, волосы висят из-под криво надетой шляпы. Что с ней?
У Люки сердце разрывается от жалости и нежности.
— Верочка!
Но Вера отмахивается от нее и быстро идет в прихожую. Люка хватает ее за рукав шубы:
— Вера!
— Отстань, — говорит Вера коротко и прикусывает губу, чтобы не расплакаться.
— Не приставай, Люка. Видишь, Вера расстроена. — Екатерина Львовна торопится за дочерью. — Обедайте без нас, а потом пойдешь домой.
Вера уже на лестнице:
— Скоро ли ты, мама?
— Сейчас, сейчас…
Люка открывает дверь в спальню.
Шторы на окне спущены. Кровать не постлана. На ковре рубашка и рядом утренние туфли. Шкаф открыт. На ночном столике какие-то порошки. Люка тянет воздух носом, как легавая собака. Пахнет йодом. Нет, ничего понять нельзя.
— Люка, обедать.
Люка садится напротив Владимира Ивановича. От всех этих волнений ужасно хочется есть.
Владимир Иванович рассеянно и молча смотрит на белую скатерть.
Люка наливает себе вина.
За жарким Владимир Иванович вспоминает о ней.
— Вы ничего не кушаете, Люка. Так нельзя.
— Угу, — отвечает только Люка с набитым ртом.
Но он, должно быть, вспоминает, что ему надо занимать ее.
— Ну, как в лицее? Вызывали?
— Угу, — снова односложно отвечает она, продолжая жевать.
Разговор кончен.
Люка наливает себе третий стакан вина. Как приятно с Володей. Пей сколько хочешь, не мешает. И на сладкое сливочный крем. Каждый бы день так обедать.
Люка встает:
— Спасибо, Володя.
— Теперь идите домой готовить уроки. Возьмите на дорогу апельсин.
— Спасибо, Володя. До свиданья…
На улице дождь, и это удивляет Люку. Должно быть, она слишком много выпила, если дождю удивляется. Да, она слишком много выпила, и оттого все кругом совсем особенное. От каждого предмета в голове какой-то отблеск, как будто второе отражение. Вот фонарь. Фонарь как фонарь, стоит себе и скупо светит. Старый, немного кривой и облезлый. Но Люка видит не его, а мечту о фонаре. Фонарь, как его впервые задумали. Ночное солнце на высоком шесте, разгоняющее убийц и темноту, ослепительный маяк, помогающий честным людям добраться до дому по черным, страшным дорогам.
Вот полосатая кошка выбежала на тротуар, встретилась с другой черной кошкой, минуту постояли рядом, морда к морде, и быстро шмыгнули в открытую дверь молочной. Люка знает, что они решили: пойдем купим молока и давай веселиться.