«Что там происходит?..»
Она тихо постучалась, никто не ответил. Тогда она толкнула незапертую дверь и вошла.
Шторы на окне были спущены. Было почти темно. Пахло нашатырным спиртом. На кровати лежала Нина. Платье ее было расстегнуто. Одна нога в сером шелковом чулке беспомощно свешивалась на пол. Ее широко открытые глаза испуганно и удивленно смотрели на Михаила Андреевича.
— Миша, не уходи. Я умираю, — простонала Нина.
Он пожал плечами:
— Но ведь доктор говорит, что никакой опасности нет.
Александра Ивановна наклонилась над дочерью.
— Не волнуйся, Ниночка, вредно. — Она повернулась к Михаилу Андреевичу. — Вы… — начала она и вдруг заметила миссис Робертс.
Голова ее старчески задрожала, рот перекосился.
— Вон! — проговорила она свистящим от ненависти голосом. — Убирайтесь вон. Оба…
Миссис Робертс испуганно оглядывалась:
— Что?.. Что вы говорите?..
Михаил Андреевич взял ее за руки. Она покорно дала себя увести. В коридоре она остановилась и заплакала:
— За что она меня выгнала?.. За что?..
Он вытер ее глаза своим носовым платком и, наклонившись к ней, сказал протяжно и нараспев:
— Что? Что такое?.. Я люблю тебя, — так же повторил он, старательно складывая губы. — Я люблю тебя…
Она сквозь слезы растерянно смотрела на него и вдруг догадалась, что он передразнил ее.
— Зачем это вы?..
— Я люблю тебя…
— Зачем? Что это значит?.. Вы серьезно?..
Он обнял ее.
— Да, да, да. Я люблю тебя, — говорил он быстро, целуя ее губы, щеки и волосы. — Я теперь свободен, едем со мной.
Она испуганно отбивалась:
— Оставьте меня.
Но он еще сильнее обнял ее:
— Едем, едем. На автомобиле до Сан-Себастьяна, а там…
Ей наконец удалось вырваться, она толкнула его и побежала по коридору, но он снова схватил ее за руку:
— Ведь ты тоже любишь меня. Твой муж даст развод…
В конце коридора показалась горничная с подносом. Он выпустил ее руку. Она снова побежала. Горничная удивленно посмотрела ей вслед.
Она вбежала к себе и заперла дверь.
«Что это?.. Что это все значило?..»
Она бросилась на кровать, уткнулась лицом в подушку. Она плакала долго и горько от обиды, непонимания и жалости к себе.
Потом встала, вымыла лицо холодной водой и, чувствуя себя как-то совсем особенно слабой, легкой и несчастной, осторожно ступая, прошла к сыну.
Рой сидел на корточках перед паровозом.
В открытом окне был тот же знакомый, холодный и безжалостный вид.
Она нагнулась к Рою. Горло перехватило от нежности и любви. Вот ее жизнь, ее счастье.
Она взяла ребенка на руки, села в кресло и, покачивая его, тихо заплакала:
Стало тихо-тихо. И тревога прошла, и не было грусти. Она пела, прижимая к себе теплого ребенка. Ей казалось, что это не она сидит здесь и поет. Нет. Это ее мать. Это ее мать держит ее на руках. Ее, маленькую Анечку. И она, Анечка, слушает, зажмурившись. Как хорошо. Как тепло. Только бы мама пела…
Но ребенок вдруг поднял голову и взглянул на нее голубыми рассудительными глазами.
— Мама, перестаньте, пожалуйста. Мне скучно. Давайте паровоз пускать.
1928
Праздник
Оля услышала шаги матери в коридоре и подбежала к двери:
— Мамочка!
Анна Николаевна вошла усталая и бледная. Потертая шубка из поддельного котика упала на пол, шляпа полетела на кровать.
— Мамочка!
Анна Николаевна нагнулась, взяла дочь на руки, прижала ее к груди и стала жадно и страстно целовать ее:
— Олечка, радость моя.
Оля обхватила материнскую шею руками и тихо жмурилась под поцелуями. Что-то холодное, мокрое, как капля дождя, вдруг упало на ее теплую щеку. Оля открыла удивленно глаза:
— Мамочка, ты плачешь? Отчего?
Анна Николаевна быстро вытерла ресницы и виновато улыбнулась:
— Я не плачу, Олечка. Тебе показалось.
Она прижала палец к губам:
— Не говори папе, — и опустила Олю на пол.
Дверь снова отворилась. Вошел Олин отец. Он положил на стол длинный хлеб и стал вынимать из карманов пальто покупки.
— Что ты так поздно? Где ты пропадаешь? Уже половина девятого.
Анна Николаевна пожала плечами:
— Вечно допросы. Надоело.
— Надоело? Скучно?
Анна Николаевна покачала головой:
— Я не жалуюсь. Не приставай только.
Он снял фуражку и пальто, сел к столу и сердито закурил. Она зажгла спиртовку и принялась жарить бифштексы. Оля испуганно смотрела на них. Отчего они сердятся?