Таубе испуганно обернулся и увидел, как женщина с мешком открыла дверь в лавку.
Он ясно видел ее и понимал, что звонок звонит оттого, что дверь отворена. Но от звука этого протяжного, тревожного звонка стало холодно в крови.
Будто звонок доносился к нему не из лавки mademoiselle Марьяж, а из таинственного, невидимого мира. Будто из того мира хрипло, тревожно и предостерегающе звонили ему.
«Предостережение», — смутно подумал он и вошел на крыльцо.
А звонок все продолжал звонить. Покупательница стояла на пороге лавки. Mademoiselle Марьяж подбежала к ней.
— У Розины почтальон. Уже полчаса, — крикнула она, вытягивая шею. — А сейчас вошел русский. Ах, что будет, что будет?
— Дайте же мне закрыть дверь, — покупательница даже немного толкнула mademoiselle Марьяж, — а то этот звонок…
— Входите, входите, — заторопилась mademoiselle Марьяж. — Идите сюда, к окну. Русский влюблен в Розину.
Mademoiselle Марьяж дрожала мелкой дрожью. Глаза ее восторженно блестели.
Покупательница положила мешок на стул.
— Дайте мне, пожалуйста, бутылку уксусу и кило сахара.
Но mademoiselle Марьяж отмахнулась от нее и, как улитка, прилипла к окну.
— Вы не понимаете? Я вам говорю, будет несчастье.
Покупательница тоже придвинулась к окну. Волнение и любопытство передались и ей.
— Может быть, предупредить полицию?
— Нет, оставьте. Это так интересно, так страшно.
— Но ведь нельзя позволить, чтобы русский убил француза.
Mademoiselle Марьяж не то поперхнулась, не то всхлипнула:
— Это драма ревности. И зачем же непременно убить? Может быть, он только ранит его. Или убьет ее. Такие женщины должны быть готовы ко всему. — И она потерла ладонью оконное стекло, запотевшее от ее дыханья.
Лицо покупательницы стало кирпичным от волнения. Она сплюснула нос о стекло:
— Боже мой, боже мой! Что будет? А вдруг русский опьянеет от вида крови, вбежит сюда и убьет нас? Не запереть ли дверь? Как вы думаете?
— Заприте, — коротко ответила mademoiselle Марьяж, не отрываясь от окна.
Таубе вошел в маленькую комнату. На стене висело распятие и зеркало в золоченой рамке. Каменный пол был чисто вымыт. На столе, на вязаной скатерти, стояла зеленая ваза с бумажными цветами.
— Розина, — позвал Таубе.
— Кто там? — крикнул женский голос.
— Я, барон Таубе, — быстро, по привычке ответил он и покраснел от стыда. Так комично прозвучало слово «барон» в этой нищенской комнате, так комично определяло оно гостя, влюбленного в деревенскую проститутку.
За дверью послышалась возня, скрипнула кровать, и мужской голос тихо и недовольно сказал:
— Он может подождать.
Но женский голос перебил его:
— Нет-нет. Уходи.
— Но ведь я дал тебе десять франков.
— Приходи вечером. А сейчас пусти меня. Пусти же.
Кровь громко застучала в ушах, мешая слушать голоса за дверью. Таубе сжал кулаки.
— Розина! — крикнул он.
Дверь сейчас же отворилась, и в комнату вбежала Розина. Ее ситцевое платье было расстегнуто на груди, туфли надеты на босу ногу. Темные волосы падали ей на плечи, она держала шпильки во рту и смущенно улыбалась.
— Здравствуй, — шепеляво сказала она. Шпильки мешали ей говорить. — Как мило, что ты пришел.
И, подняв смуглые руки, стала быстро прикалывать волосы на затылке.
— Что же ты молчишь?
Она взглянула на него сбоку с тем вульгарным, лукавым и детским кокетством, которое так очаровывало его.
— Ты сердишься? Отчего ты опять сердишься?
— Розина… — начал он.
Но она уже знала, чтó он скажет.
— Ах, не упрекай меня. — Лицо ее стало капризным и обиженным. — Разве я не пришла сейчас же! Разве я не прогнала того?
Как будто в подтверждение ее слов, через сад быстро прошел почтальон.
Розина, как кошка, потерлась головой о плечо Таубе:
— Видишь? Ты должен меня похвалить, а не сердиться.
Она застегнула платье на груди и дотронулась до шеи:
— Моя ленточка. Я забыла завязать ленточку.
Он взял ее за руку:
— Оставь. Мне надо поговорить с тобой.
Но она вырвалась и убежала:
— Нет-нет. Я хочу тебе нравиться. Я сейчас.
Он остался один, чувствуя, что все мучения, все унижения, которые он перенес, были ничем по сравнению с тем, что ему еще предстояло перенести.
— «Жизнь начинается завтра», — насмешливо прошептал он название когда-то прочитанного романа. — Да-да, только начинается.
И ему показалось, что он видит черную и гладкую стену перед собой. Ни взобраться на нее, ни пройти через нее нельзя. Об нее можно только разбить голову.