— Ах, как вы мне все надоели, — продолжала она тонко и высоко, — все мужчины влюблены в меня. Дышать не дают. — И она кокетливо погрозила кому-то пальцем.
Свеча понемногу оплывала. Часы пробили три. Mademoiselle Марьяж не отрываясь смотрела на себя.
— Только бы скорее настало утро.
Понемногу небо стало светлее. Оплывающая свеча неприятно желтела в смутном утреннем свете. Mademoiselle Марьяж вздрогнула:
— Что это?
Она как будто немного изменилась. Надо еще нарумяниться. Она потерла щеки красной пуховкой, потом напудрилась и снова стала не отрываясь тревожно смотреть на себя.
— Ах, я забыла намазать нос кремом и лоб тоже. Это оттого…
Она взяла фарфоровую баночку.
— Сейчас я буду еще красивее. — И она стала густо покрывать лицо белилами.
С каждой минутой становилось все светлее. Чистый, холодный, беспощадный свет наполнил комнату. И с каждой минутой лицо mademoiselle Марьяж становилось все безобразнее, все страшнее.
Но она не верила, не хотела верить.
— Еще немного пудры. Губы подмазать, щеки надо ярче нарумянить.
Лицо в зеркале становилось все страшнее, все отвратительнее.
От белил щеки покрылись, как у покойника, голубоватыми подтеками, по ним грязными багровыми пятнами расплылись румяна, длинный, ярко набеленный нос заострился.
— Что это? Не может быть. Это не я, не я.
Она постаралась улыбнуться.
— Жюльетта, — прошептала она.
Страшное, намазанное, безобразное лицо вдруг исказилось судорогой, две длинные морщины прорезали щеки, и огромный кровавый рот оскалился желтыми лошадиными зубами.
Mademoiselle Марьяж вскрикнула и уронила голову на стол. Флакон духов со звоном полетел на пол и разбился. Едкий, приторно-сладкий запах наполнил комнату, и от этого приторно-сладкого запаха стало еще безнадежнее, еще тоскливее, еще страшнее.
Она громко заплакала, закрыв лицо руками, размазывая белила и румяна по своему старому уродливому лицу.
VI
Мария играла в саду под яблонями.
Таубе вышел из дому.
— Мурочка, — позвал он. — Где ты?
Она побежала к нему навстречу:
— Папа, пожалуйста, поедем на лодке.
Он покачал головой:
— После, после. Мне надо сказать тебе…
— Сказку? — весело перебила она.
— Нет, деточка, не сказку. — Он взял ее на руки. — Прости меня, Мурочка. Прости меня.
Она взмахнула ногами:
— Выше, выше. Покачай меня!
Но он уже спустил ее на землю.
— Погоди, Мурочка. Не прыгай. Ты еще маленькая, но постарайся понять. — Он помолчал немного. — Я женюсь, — сказал он медленно.
Она рассмеялась.
Он прижал ее к себе:
— Мурочка, не смейся. Я правда женюсь. Я женюсь, и у тебя будет новая, — он остановился, подыскивая слово, — у тебя будет новая мама.
Мария смотрела на отца, стараясь понять. Какая новая мама? Откуда? На помощь из памяти вдруг вынырнули сказки.
— Мачеха! — крикнула Мария. — Мачеха. Не хочу.
— Она будет тебя очень любить. Ты увидишь, как весело будет.
Но Мария продолжала кричать:
— Не хочу, не хочу мачехи!
Она вырвалась из рук отца и топнула ногой.
— Не хочу, и этого не будет! — крикнула она и побежала в дом.
В кухне никого не было. Она подошла к шкафу.
— Карлики, — позвала она. — Карлики.
Под шкафом что-то завозилось, и несколько голов в красных остроконечных колпаках выглянули из-за него:
— Что прикажешь? Почистить? Помыть?
Мария протянула к ним руки:
— Помогите мне, карлички. Папа хочет жениться на мачехе. Я не хочу. Не надо. Помешайте.
Карлики совсем вылезли из-под шкафа и уселись на пол вокруг Марии.
— Жениться на мачехе? Это плохо.
— Помогите, — просила она.
Карлики грустно качали головами в красных колпачках.
— Как помочь? Они злые, мачехи. Они ведьмы. С ними трудно бороться.
— Ах, пожалуйста, — всхлипнула Мария. — Я — сиротка.
Карлики глубоко и горестно вздыхали, совсем как ветер, шелестящий старыми газетами на чердаке.
— Мы попробуем. Ты не плачь, — утешали они.
— Можно горох на полу у нее рассыпать, она ногу сломает, — предложил один карлик.
— Не годится, — перебил другой. — Хромоножкой только злее станет.
— Можно было бы ее в ворону превратить или лучше в кофейную мельницу.
— Не поддастся. Она ведьма.
Мария громко плакала:
— Неужели ничего нельзя?