— Подожди, Коля, я приберу здесь, а то как в конюшне.
— Брось, не стоит.
— Кром скоро придет.
— Ну, его теперь нечего стесняться.
— Почему? — удивилась она.
Она торопливо собрала со стола.
— Да перестань возиться, Лиза. Слушай. — Николай на минуту остановился. — Ты помни: Кромуэль будет ночевать у тебя сегодня.
Лиза покраснела:
— Я ему обещала. Но…
— Нет, — перебил Николай. — Непременно. Ты поведешь его прямо к себе.
Стакан задрожал в Лизиных пальцах и, выскользнув, ударился с жалобным звоном о пол.
— Разбила! — испуганно вскрикнула Лиза. — Ничего. Белое стекло — это к счастью.
Николай взял ее за плечо:
— Кром должен ночевать у тебя. Поняла?
Лиза послушно кивнула:
— Хорошо. Но почему? Его бы можно было уложить в гостиной.
Николай раздраженно поморщился:
— Не рассуждай, пожалуйста. Слушайся.
Лиза снова кивнула:
— Хорошо.
Этот вечер казался ей бесконечно длинным. Николай молча курил. Она сидела на диване, поджав под себя ноги.
— Коля, ты бы затопил. Холодно.
— Ах, оставь! — Он сердито бросил папиросу. — Не до того мне. В котором часу Кромуэль обещал?
— Он сказал: как только мать заснет. Часов в одиннадцать.
— В одиннадцать. Как долго еще ждать.
Они снова замолчали. Лиза смотрела на желтую лампу, на пыль, тонким тусклым слоем покрывавшую буфет.
— Коля, я голодна. Я за весь день ничего не ела.
Николай пожал плечами:
— Не маленькая. Могла бы сама о себе позаботиться. Там на кухне есть колбаса и хлеб.
Лиза вошла в кухню, поставила чайник на газ.
«Отчего мне так тяжело? — подумала она. — Чего я боюсь? Ведь все хорошо, все отлично. Завтра мы едем. Что же это?»
Но сердце стало тяжелое и большое, будто не сердце, а камень в груди, и колени ослабели, и руки дрожали.
Лиза отрезала хлеб, положила на него кусок колбасы и, стоя около плиты, принялась есть. Но глотать было трудно, горло стало совсем узким. И есть уже не хотелось.
Она положила хлеб обратно на тарелку и покачала головой. «Отчего это? Ведь я только что была голодна».
Она прошла по длинному коридору в столовую и села на диван. Николай все так же молча и раздраженно курил. Было тихо. В окно сквозь черные голые ветви заглядывала луна. Лиза сжала холодные руки и вдруг неожиданно для себя громко и жалобно сказала:
— Коля. Мне страшно. Я боюсь.
Николай повернул к ней голову.
— Боишься? — резко спросил он. — Рано бояться.
— Что? Рано? Что ты говоришь?
— Ничего. Молчи. Нечего тебе бояться.
— Коля, — зашептала Лиза. — Я не могу. Мне так страшно сегодня. Как будто из всех углов…
— Молчи. — Николай побледнел, и губы его задрожали. Он быстро оглянулся. — Молчи. Мне, может быть, самому страшно.
— Коля. — Лиза прижала похолодевшие руки к груди и закрыла глаза. Стало совсем тихо, только кровь испуганно стучала в ушах.
Николай шумно отодвинул стул. Щелкнул выключатель. Над Лизиной головой зажегся яркий фонарь, Лиза открыла глаза.
— Глупости. Нечего бояться. — Николай был еще бледен. Он хотел улыбнуться, но губы не слушались. — Ты, Лиза, трусиха. Тебя курица забодает.
Он закрыл ставни, задернул желтые занавески.
— Это все от темноты, от тишины, от ожидания. Ты не бойся. Бояться нечего. Мы сейчас и в гостиной осветим.
Он принес ей платок.
— Закутайся. Тебе холодно. Сейчас теплее, сейчас веселее станет.
Он завел граммофон.
— Вот и музыка. Вот и хорошо. Теперь светло, тепло и музыка. Разве тебе еще страшно, Лиза?
Лиза сидела в углу дивана. Теплый платок лежал на ее застывших ногах. Глаза щурились от слишком яркого света, в уши врывались резкие звуки фокстрота.
— Вот и не хуже, чем в дансинге. — Николай уже спокойно улыбался. — А чтобы совсем весело стало, хочешь, потанцуем, воробей?
Он протянул к ней руки.
Она уже была готова встать — чего ей бояться, в самом деле, — и вдруг увидела на стене тень от его рук, огромную, черную, безобразную тень. Черные руки будто протягивались к ней, длинные костлявые пальцы тянулись к ее горлу. Она прижалась к дивану:
— Оставь меня, не трогай! Не трогай!
Николай отшатнулся от нее:
— Что? Что с тобой? Чего ты кричишь как резаная?
Но Лиза продолжала кричать, с ужасом глядя на тень его все еще протянутых к ней рук:
— Не трогай меня! Я боюсь! Я боюсь тебя!
9