— Вы имеете в виду университеты?
— Да, университеты, и особенно гуманитарные факультеты, которые были и остаются ядром любого университета.
Гуманитарные науки — ядро университета? Может быть, она не принадлежит к университетским кругам, но если бы ее попросили определить, что составляет ядро университета сегодня, какая дисциплина является главной, она сказала бы, что это умение делать деньги. По крайней мере в Мельбурне, штат Виктория, это именно так, и она не удивится, если окажется, что то же самое происходит в Иоганнесбурге.
— Но разве моя сестра говорила о том, что нужно повернуть время вспять? Мне кажется, она сказала нечто более значительное, а именно, что сама основа гуманитарных наук неверна, что было ошибкой возлагать на них столь большие надежды и связывать с ними все наши ожидания. Как я поняла, она утверждает именно это, хотя я не разделяю ее позицию.
— Предметом изучения для человека является сам человек, — провозглашает профессор Годвин. — А природа человека далека от совершенства. Даже ваша сестра согласится с этим. Но это не значит, что мы должны отказаться от попыток ее усовершенствовать. Ваша сестра хочет, чтобы мы отвернулись от человека и возвратились к Богу. Именно это я имею в виду, когда говорю о том, что ваша сестра предлагает вернуть стрелки часов назад. Она хочет вернуться к временам до Ренессанса, до гуманистического движения, о котором она говорила, и даже к временам, предшествовавшим двенадцатому веку с его относительной просвещенностью. Она предлагает нам погрузиться в фатализм христианства, как я определил бы период раннего Средневековья.
— Зная свою сестру, я бы не решилась сказать, что она склонна к фатализму. Но, возможно, вам следует поговорить с ней и изложить вашу точку зрения.
Профессор занят салатом у себя на тарелке. Молчание. Сидящая через стол женщина в черном костюме, которую Элизабет принимает за жену Годвина, улыбается ей.
— Я слышала, вы сказали, что вас зовут Элизабет Костелло? — говорит она. — Вы писательница Элизабет Костелло?
— Да, именно так я зарабатываю себе на жизнь. Пишу.
— И вы сестра сестры Бригитты?
— Да. Но у сестры Бригитты много сестер. Я ее сестра только по крови. Другие — истинные сестры, сестры по духу.
Она хотела, чтобы это замечание прозвучало легко, но, похоже, оно привело миссис Годвин в волнение. Может быть, именно в этом и есть причина того, что Бланш принимают в штыки: она не к месту употребляет слова духи Бог, не там, где им следовало бы находиться. Ну что ж, хоть она и неверующая, но в данном случае она будет на стороне Бланш.
Миссис Годвин, бросив быстрый взгляд на мужа, произносит:
— Дорогой, Элизабет Костелло писательница.
— О да, — говорит профессор Годвин, но совершенно очевидно, что ее имя ему ничего не говорит.
— Мой муж весь в восемнадцатом веке, — заявляет миссис Годвин.
— О, прекрасное место для пребывания. Век Разума.
— Пожалуй, сегодня мы не считаем, что для этого периода характерно отсутствие сложностей, — говорит профессор Годвин. По всей видимости, он хотел что-то добавить, но передумал.
Беседа с четой Годвин явно не клеится. Элизабет поворачивается к человеку, сидящему справа, но тот полностью погружен в разговор с другими гостями.
— Когда я была студенткой, — говорит она, снова обращаясь к Годвинам, — а было это в начале пятидесятых годов, мы очень много читали Дэвида Лоуренса. Конечно, читали и классиков тоже, но не они занимали наши умы. Лоуренс и Томас Элиот — вот на ком были сосредоточены налги помыслы. Ну, а из восемнадцатого века, наверное, Блейк. Шекспир, конечно, тоже, потому что, как все мы знаем, Шекспир вне времени. Лоуренс захватывал нас, потому что обещал что-то вроде спасения. Если мы будем поклоняться темным богам, говорил он, и совершать необходимые ритуалы, мы спасемся. И мы верили ему. Мы выходили на улицу и поклонялись темным богам как умели, как смогли понять те намеки, которых удостаивал нас мистер Лоуренс. Но это поклонение не спасло нас. Лжепророк, сказала бы я о Лоуренсе теперь, оглядываясь назад.
В студенческие годы мы читали, самым искренним образом пытаясь отыскать среди строк те, что могли бы вывести нас из растерянности, могли бы указать путь. И находили их, как нам казалось, у Лоуренса и у Элиота, у раннего Элиота. Возможно, он вел нас по неверному пути, но тем не менее мы начинали понимать, как следует прожить свою жизнь. А по сравнению с этим все остальное было лишь обязательным набором, который мы прочитывали, только чтобы сдать экзамены. Если гуманитарные науки хотят выжить, они, несомненно, должны отвечать нашему страстному стремлению быть ведомыми в вечных поисках пути к спасению.