Бейдингс уже машет ей из зала рукой.
Первая часть ее доклада обычная, касающаяся знакомых вещей: творчество и власть; претензии поэтов, с древних времен, на право высказывать высшую истину, сила которой в разоблачении, а затем, уже во времена романтизма, претензии, рожденные эпохой Великих географических открытий, претензии на право вторгаться в запретные, табуированные сферы.
„Сегодня я хочу задать вопрос, — продолжает она, — является ли художник тем героем-первооткрывателем, за которого он себя выдает; всегда ли мы имеем право приветствовать его, когда он выходит из пещеры, держа в одной руке дымящийся от крови меч, а в другой — голову чудовища. Чтобы проиллюстрировать свою мысль, я обращусь к произведению, появившемуся несколько лет назад, очень серьезной и во многом смелой книге, дающей возможность приблизиться к тому, что мы в наш далекий от иллюзий век сделали из мифического чудовища, а именно из Адольфа Гитлера. Я говорю о романе Пола Уэста „Самые насыщенные часы жизни графа фон Штауфенберга“, и особенно о сцене, где мистер Уэст очень наглядно живописует казнь заговорщиков в июле 1944 года (казнили всех, кроме Штауфенберга, которого к тому времени застрелил не в меру ретивый офицер — к огорчению Гитлера, который желал своему врагу мучительной смерти).
Проще всего было бы прочесть вам сейчас пару абзацев, и вы бы поняли, что представляет собой эта книга. Кстати, не секрет, что автор находится среди нас. Разрешите мне извиниться перед мистером Уэстом за то, что я осмеливаюсь говорить в его присутствии: в то время, когда я писала свой доклад, я понятия не имела, что он будет здесь. Мне следовало бы прочесть вам некоторые из этих страшных страниц, но я не буду этого делать, потому что считаю — ни вам, ни мне не будет полезно послушать это. Смею даже утверждать — я подхожу к главному, — что и для мистера Уэста не было полезно, да простит он мне эти слова, написать их.
Мой сегодняшний тезис таков: определенные вещи нельзя читать или писать. Иными словами, я утверждаю, что художник, отваживаясь проникать в запретные места, подвергает риску прежде всего себя, но не только — он подвергает риску и всех остальных. Я заявляю об этом совершенно серьезно, так как очень серьезно отношусь к вещам, на которые наложен запрет. Подвал, где в июле 1944 года были повешены заговорщики, одно из таких запретных мест. Не думаю, что кому-либо из нас нужно входить в этот подвал. Я уверена, что и мистеру Уэсту не следовало заходить туда; а если он все же решил побывать там, то, полагаю, нам нельзя идти следом за ним. Напротив, я считаю, что перед входом в этот подвал должна быть установлена решетка с бронзовой памятной доской, на которой будут выгравированы слова: „Здесь умерли…“ и перечень их имен с датами.
Мистер Уэст писатель, или, как говорили в давние времена, поэт. Я тоже поэт. Я прочла не всё, что написал мистер Уэст, но достаточно, чтобы понять, что он относится к своему призванию серьезно. Поэтому, когда я читала произведения мистера Уэста, я испытывала к нему не только уважение, но и сочувствие.
Я прочла его книгу, не пропустив сцены казни (поверьте мне!), и страдала так, как будто это я, а не мистер Уэст, держала в руке перо и выводила слова. Слово за словом, шаг за шагом, один удар сердца за другим — я сопровождала его на пути во тьму. „Никто раньше не бывал здесь, — слышала я его шепот, и то же шептала я сама; наше дыхание сливалось. — Никто не бывал в этом месте после людей, которые здесь умерли, и человека, который убил их. Это нам предстоит умереть их смертью, и это наша рука затянет узел на веревке“. („Возьми тонкую веревку, — приказал Гитлер своему подручному. — Задуши их. Я хочу, чтобы они чувствовали, что умирают“. И его подручный, созданное им чудовище, повиновался.)
Какая самонадеянность — предъявить претензии на право изобразить мучения и смерть этих страдальцев! Их последние часы принадлежат им одним, мы не должны в это вторгаться. Не очень хорошо говорить так о коллеге, но, если это может облегчить понимание сути дела, представьте себе, будто рассматриваемая книга написана не мистером Уэстом, а мною; пока я читала ее, я впала в безумие, она стала моей книгой. Как бы то ни было, призовите на помощь свое воображение и пойдем дальше…“
Оставалось прочесть еще несколько страниц доклада, но она вдруг почувствовала, что абсолютно вышла из равновесия и продолжать уже не может, душевные силы покинули ее. Пусть будет так. На этом она и закончит. Смерть — это глубоко личное, художник не должен вторгаться в смерть других людей. Совершенно возмутительно установившееся в мире обыкновение — наставлять объективы камер на лица раненых и умирающих.