Холодным январским вечером, когда уже стемнело, Полина, заждавшаяся на остановке трамвая, замерзла так сильно, что, войдя наконец в этот скрипящий, как старые кости, вагон, замешкалась и не смогла даже сразу раскрыть кошелек негнущимися своими пальцами.
– Зачэм вам платить? Нэ платите, нэ надо. Сейчас уже поздно, кто тут проверяет?
Она оглянулась и увидела тоже закоченевшего, молодого, очень черноглазого и чернобрового человека в короткой, совсем недешевой дубленке.
«Ну, все! Привязался! Теперь не отвяжется!»
Полина не успела до конца додумать эту свою простую мысль, как закоченевший сказал:
– Я вовсе к вам нэ пристаю. Я просто совэт дал хороший. И сам нэ плачу, и другим нэ советую.
– А вдруг контролер? – прошептала Полина.
– Тогда штраф заплатим. Абидно, конечно.
Кроме них, в трамвае ехали еще трое, но все они были угрюмыми, красными и словно бы несколько глухонемыми. Никто в их беседу не встрял пылким словом.
– Но штраф же намного дороже, – сказала Полина
Чернобровый молодой человек раскрыл кошелек и внимательно пересчитал в нем все деньги.
– Двадцать два рубля, сорок шесть капээк! – Он сам удивился такому богатству. – На три штрафа хватит. Вы нэ беспокойтесь.
Теперь они сидели рядом и разговаривали.
– Какой тут у вас страшный холод! – сказал чернобровый. – Мнэ мама сказала: «В Москве ты замерзнэшь! Живи лучше дома!» А я нэ послушал, приэхал в Москву, уже гайморит и вообще носоглотка…
– Зачем вы приехали?
– Я музыкант. И папа мой был музыкантом. Приэхал сюда и здесь сразу замерз. Домой очень хочется, очень скучаю.
Она улыбнулась.
– А нам ничего, мы привыкли.
Он подозрительно посмотрел на нее.
– Вот этого я никогда нэ пойму. Привыкнуть легко только к очень хорошему. Когда просыпаешься дома, и бабушка варит кизил на крыльце. Вот это приятно, вот это люблю. А мама приходит и мне говорит: «Темури, вставай!» А я говорю: «Ты меня щекочи, а так я нэ встану».
Полина открыла большие глаза.
– Вы что, без щекотки совсем не встаете?
– Совсем нэ встаю. А зачем? Я привык.
– Ой, мне выходить! – И она побежала.
– И мнэ выходить! – закричал чернобровый и выпрыгнул следом за ней.
Теперь они вместе скрипели по снегу своими совсем молодыми шагами.
– Я вас в ресторан пригласил бы сейчас, – сказал он, – но денег, наверное, не хватит.
Лицо его стало надменным и гордым.
– Да я не пошла бы, – сказала она. – С какой это стати?
– Другие же ходят. А вы что, обиделись? Что тут плохого? В «Арагви» хорошую пищу готовят. И вина совсем почти нэ разбавляют.
– При чем здесь «Арагви»? – сказала она. – Я просто вообще не хожу в рестораны. Тем более если вы мне не знакомы.
– Давайте тогда познакомимся с вами, – сказал он. – Темур Джорджавадзе. А вас как зовут?
– Полиной, – сказала Полина.
– Красивое имя, хорошее имя, – одобрил спокойно Темур Джорджавадзе. – У нас это имя совсем нэ встречается.
– У вас – это где?
– А я разве вам нэ сказал? В Тыбилиси.
– Вы, значит, грузин? – усмехнулась Полина.
– А что тут плохого? – обиделся он. – Армян уважаете, да? А грузин?
– Какая мне разница?
– Все время нас в этой Москве обижают! Мне мама сказала: «Живи лучше дома! Ты мальчик домашний, пылинки сдували, а там, как увидят, какой ты носатый, дразнить тебя будут и драться полезут». А я нэ послушал, подрался на рынке.
– Ой, господи! С кем подрались?
– Я нэ знаю. Он паспорт мнэ нэ показал, я не спрашивал. Мне драться нельзя, нужно руки беречь. Такой инструмэнт – эта скрипка… Капризный…
– Вы знаете, папа мой тоже скрипач, – сказала Полина.
– Откуда я мог это знать? Я нэ знал. – Он поднял замерзшие черные брови.
– Ну, ладно, Темур, – прошептала она. – Вот это мой дом. Я пойду?
– Подождите!
Полина слизнула снежинки с верхней губы.
– Давайте поэдэм ко мне на такси. Я к вам приставать совсэм нэ собираюсь. Но можно вина вместе тоже попить и поговорить, я на скрипке сыграю…
Квартира была однокомнатной, но не маленькой и, как ни странно, очень прибранной.
– Приходит грузинка одна, убирает, – сказал односложно хозяин.
Он аккуратно повесил на вешалку Полинино пальто, снял свою дубленку и оказался не худым, как она думала, а скорее даже упитанным и немного рыхлым.
– Вот так я живу. Есть друзья, но нэмного. Конечно, бывает тоскливо. Зато здесь, наверное, карьера получится. Меня к себе Коган учиться позвал.
– Вы, значит, талантливый?
– Я одаренный. Но я нэ такой, как они все хотят. Я нэ соревнуюсь ни с кем, я ленивый. И Коган сказал: «Ничего не добьешься, пойдешь в Дом культуры на скрипке играть. Меня, – говорит, – били в детстве футляром. Поэтому я такой маленький вырос. Когда мнэ расти было и для чего? Ведь я занимался. Тебя вот не били, ты ростом большой, а будешь ты в Доме культуры играть».