Анука Вахтанговна тут же схватилась за левую грудь и ее покачала, как будто родного младенца Темури.
– И мы привэзли вам обратно всю дэвушку! – волнуясь, закончил рассказывать Овик. – И просим нас всэх извинить за поступок!
– Пройдемте, товарищи, – хмуро сказал милиционер. – Ваш брат – уголовный опасный прэступник.
Родной брат Георгия Овик и старшая, в черной косынке, Хавива, – сестра этих братьев и младшей, Дагмары, – закивали головами, как будто они уже были готовы к тому, чтобы именно это услышать. Худой, как скелет, очень бледный Темур толкнул вдруг в плечо огорченного Овика.
– Я всо понимаю! Я всо понимаю! – сказал ему Овик зачем-то по-русски. – Ты прав, дорогой! Только нэ горячис!
Наконец за посторонними захлопнулась дверь. Полина осталась один на один с Темуром и мамой Темура, заплаканной и потемневшей от горя. Анука Вахтанговна сразу вскочила:
– К портнихэ пойду! Заждалась мэня там! Пять платьев мнэ шьет! Всо никак нэ дошьет!
Хитрость ее была шита белыми нитками, но ни Полина, ни Темур не сказали ни слова. После ухода Ануки Вахтанговны Темур близко подошел к Полине.
– Полина! Зачэм ты поехала с этим мужчиной?
– Темур…
Полина запнулась.
– Нэ надо обманывать! Ведь он жэ тебя нэ связал? Нэ связал. Ведь он же тебя нэ избил? Нэ избил. Зачэм ты поехала с ним? Говори.
– Темур…
Бледное лицо Темура задергалось, как будто у него разом заболели коренные зубы.
– Полина! Я – всо! Нэ могу тебе вэрить!
Полина почувствовала, что от пережитого за день она сейчас упадет, – голова у нее кружилась, ноги подкашивались, – поэтому, обогнув своего разгневанного и недружелюбного жениха, она сделала шаг в сторону, чтобы пройти в свою комнату и лечь на диван под уютную сетку, но сильные, длинные пальцы Темура впились ей в запястье.
– Нэт, ты мнэ ответь! Ты ответь, я сказал!
Полина молчала. Но молчала она не потому, что ей нечего было сказать, а от внезапной усталости, которая, словно мороз в Заполярье, сковала ее и так мощно сковала, что даже разжать сейчас губы, шепнуть: «Я все объясню, не волнуйся, Темури», она не могла. И вдруг этот ласковый нежный Темури, которого даже сам Коган, скрипач, позвал к себе, чтобы Темури продолжил свое обучение в аспирантуре, и стал бы звездой, и затмил бы Менухина, – вдруг этот уступчивый добрый Темури схватил ее на руки и поволок в ту детскую комнату, где ночевал, поскольку стеснялся Ануки Вахтанговны.
В детской комнате, которая пестрела портретами знаменитых музыкантов, включая сухого и властного Вагнера в берете, с большим крепким носом и маленьким ртом, Темур бросил скромную нашу Полину – но не на кровать, а на пыльный ковер – и сам тоже бросился рядом, туда же, прижал ее к этой пыли и вскричал:
– Убью, говори! Проститутка московская!
Почти задохнувшись, Полина сказала:
– Темур, отпусти!
– Я тэбя нэ пущу!
– Но я все равно ведь уйду! Отпусти!
– А я пожениться хотел на тебе!
– Не надо нам было жениться, Темур.
– Теперь-то, конэчно, не надо жениться! А раньше я думал, что надо жениться!
И он разрыдался. Внезапно и так горячо разрыдался, что и у Полины прозрачные слезы залили всю кофточку.
Вечером Темур Джорджавадзе провожал бывшую свою невесту Полину Алферову в аэропорту. Оба они были грустны и растеряны. Перед уходом из квартиры Полина вынула из ушей бриллиантовые серьги и аккуратно положила их на стол.
Анука Вахтанговна так и осталась у нерасторопной портнихи, и больше Полина с ней в жизни ни разу не встретилась.
О нет! Нет! Никто, никогда меня не уверит, что осень прекрасна. Вернее, я вот что хочу уточнить: конечно, бывает, что очень красиво. И листья, как золото, и водоемы такой синевы, что глаза даже режет, и вся эта легкая первая изморозь на золоте, и серебре, и багрянце… Но нет! Ибо я не желаю любить увяданье. Какая же в нем красота, в увяданье? Сегодня листочек еще золотистый, а завтра он – глядь! – и дрожит, совсем жалкий. А также и птичка. Сегодня порхала, синела в траве своим востреньким клювом, а завтра – глядите: летит уже в Африку и будет там, в Африке, тоже порхать среди чернокожих каких-нибудь птичек.
А осень в Москве! Это просто несчастье. Зарядит с утра серый меленький дождик и косит, и косит до позднего вечера. Детишки недавно еще вот играли, резвились все в лагере (детском пока что!), скакали по травке, купались на речке и лютики рвали в лесу, а теперь? Теперь рассадили их, бедных, по партам и мучают строгостью образованья. Зачем ему, горькому, образованье? Вы видели разве, чтобы образован и счастлив к тому же? Ну, ясно: не видели. А чтобы вот необразован и счастлив? Да сколько угодно! Да что говорить! Но раз уж мы заговорили, то – вот вам: я (если бы мне дали волю!) вообще запретила бы образованье. И был бы тогда на земле снова рай. А так что? Сплошные ведь менеджменты! А вы вот ответьте: ну, кто там сидит? И что там у них на плечах, вы не видели? А я заглянула в окно, ужаснулась: у них на плечах просто ведра. Да, ведра. Такие вот узкие, скользкого цвета. Беда-то какая! Ни тени надежды… Оставим мы эту тяжелую тему. Она только слезы во мне вызывает и портит всегда настроенье надолго.