Неужели Елизавета не понимала, что и реакция будет той же? Ничуть не поколебленная доводами сестры, Мария разгневалась. Упрямые попытки ее высочества обелить себя оскорбляют королеву; но мало того — Елизавета неблагодарна, она не ценит оказанное ей «милосердие и добро», великодушие, продолжала Мария, столь щедрое, что при сложившихся обстоятельствах и рассчитывать на него было трудно. В конце концов ей, Марии, и не нужны «ясные, прямые доказательства» вины, хватает и «косвенных свидетельств».
В дальнейшей переписке, указывает королева в послании Бедингфилду, нет смысла, по крайней мере до тех пор, пока сестра не покается перед Богом и не перестанет и далее изощряться во лжи. «Мы не желаем долее мириться с такими ее (sic) нечестивыми и притворными письмами».
С тяжелым сердцем, должно быть, читал эти ледяные строки Бедингфилд. Сейчас ему придется передать их Елизавете, и реакцию ее предсказать нетрудно. На всякий случай он тщательнейшим образом переписал своим корявым почерком письмо королевы и, прихватив с собою грамотного слугу Томно (как и при встрече с гордецом Фортескью), отправился к принцессе.
Оба опустились перед ней на колени, и Бедингфилд прочел письмо от начала до конца.
Елизавета, залившись слезами, попросила прочитать еще раз. Бедингфилд, не поднимаясь с колен, повиновался.
Последняя фраза была убийственной. «Меня особенно ранит, — несколько успокоившись, проговорила Елизавета, — что Ее Величество, чей приказ я, разумеется, выполню, считает мои письма притворными; может быть, они и кажутся притворными, я не смею оскорблять Ее Величество недоверием, но, видит Бог, каждое слово в них — чистая правда и правдой пребудет».
Неловко выговорив эту формулу оправдания, Елизавета попросила Бедингфилда записать ее и послать в качестве ответа в Тайный совет. Тот принялся умолять избавить его от этого поручения. Елизавета пришла в ярость.
«Даже узникам Тауэра, — гневно заговорила она, — разрешают сообщаться с Советом, а вы имеете наглость отказывать мне!» Дальнейший разговор был бессмысленным, и комендант, поклонившись, попросил разрешения удалиться.
Но Елизавета так просто в покое его не оставила. На следующее утро, хотя небо было затянуто низкими дождевыми облаками, она послала за Бедингфилдом и отправилась на прогулку. Речь была уже заготовлена.
«Вчера, — начала Елизавета, — вы отказались обратиться от моего имени к Совету. Если вы и теперь придерживаетесь той же позиции, то положение мое хуже положения последнего узника Ньюгейта, потому что ему хоть разрешается сказать слово в свою защиту». Описывая круги по влажной траве — Бедингфилд шел за ней чуть сзади, — Елизавета продолжала размеренно говорить. Упали первые капли дождя, но она все не умолкала, особо подчеркивая, что если комендант оставит ее своим попечением, то обратиться ей уже вовсе будет не к кому.
«Я вынуждена влачить эту жизнь без просвета и без надежды, целиком полагаясь лишь на то, что права перед Богом, и укрепляя дух перед новыми испытаниями и оставаясь, как и прежде, верноподданной Ее Величества».
Елизавета и несчастный Бедингфилд уже промокли до нитки, а бесполезные слова все продолжали звучать.
«Дождь пошел, — вдруг, словно только что заметив это, резко оборвала себя Елизавета, — я иду домой». Бедингфилд молча последовал за ней.
Все лето Елизавета упрямо продолжала борьбу с исполнительным комендантом и подозрительной сестрой, отказываясь примириться с участью пожизненной узницы. Она не привыкла подолгу оставаться в одном и том же помещении; обычно вместе со всеми приближенными принцесса примерно раз в месяц переезжала на новое место, а опустевшие дворец или замок тем временем как следует проветривали, убирали, настилали новые ковры. Дом же в Вудстоке к ранней осени сделался таким же замусоренным, как лондонские улицы, только еще хуже, потому что двери и окна здесь из-за дождя всегда держали закрытыми и обитателям было просто некуда податься. Для Елизаветы, не переносившей спертый воздух и дурные запахи, это был чистый кошмар. Она с новой силой возобновила свои попытки вырваться оттуда.
Ей удалось-таки уговорить Бедингфилда написать от ее имени в Тайный совет. На сей раз послание было выдержано в тонах более умиротворенных, даже жалостливых. Елизавета взывала к «состраданию», просила, «учитывая ее долгое пребывание в одиночестве и ограничение свободы», либо дать ей возможность предстать перед официальным судом и защититься от обвинений, либо свидеться с королевой лично. Она устроила целый спектакль благочиния, зазвав Бедингфилда в часовню и поклявшись в его присутствии перед причастием, что никогда не принимала участия в действиях, способных нанести ущерб Марии. А капеллана своего, Янга, заставила заверить коменданта в том, что она соблюдает все католические обряды и не пропускает ни единой мессы.