Странное чувство возбуждал в Вассе Семёновне её муж. Она вышла за него замуж не любя, так как любила Ивана Осиповича Лысенко, и с первого дня брака почувствовала какое преступление совершила против человека, с которым связала свою судьбу. Оргии, которым предавался князь, его продолжавшаяся почти явная связь с Ульяной – всё это при тогдашнем своём настроении духа княгиня Васса Семёновна считала возмездием за свою вину. Она глубоко жалела князя и, когда он умер на её руках, благословив её и дочь, с просьбой позаботиться об Ульяне и Тане, её замертво вынесли из его спальни. Она впервые полюбила своего мужа мёртвого, полюбила до того, что стала после его смерти жестоко ревновать Ульяну к покойному и действительно непосильной работой и вечными попрёками ускорила исход и без того смертельной болезни молодой женщины.
Смерть Ульяны совершила в княгине Полторацкой новый нравственный переворот. Она горько оплакивала свою бывшую соперницу и исключительно для самобичевания за совершённые ею, по её мнению, преступления против мужа и его любовницы взяла в дом Таню Берестову и стала воспитывать её вместе со своею родной дочерью.
Годы шли. Девочки выросли, и княгиня постепенно стала исправлять свою ошибку и ставить Татьяну Берестову на подобающее ей место дворовой девушки.
Мы видели, к какому настроению души бывшей подруги княжны привело это изменение её положения, и если княжна Людмила недоумевала относительно состояния духа своей любимицы, то от опытного глаза княгини не укрывалось то «неладное», что делалось в душе Татьяны.
– Отогрела я, кажется, змею на груди… – в минуту особенно пессимистического настроения говорила сама себе княгиня. – Надо поскорее выдать её замуж.
Таким образом, Таня была права, предчувствуя, что княгиня охотно выдаст её замуж за первого, кто поклонится «её сиятельству».
«Если Татьяна теперь так ведёт себя, – продолжала думать княгиня, – то что будет, если она узнает своё настоящее происхождение? Надо поговорить с Никитой… Архипыч не сумеет, самой лучше… покойнее будет».
Остановившись на этом решении, княгиня Васса Семёновна позвонила и приказала вошедшей горничной:
– Позвать ко мне Архипыча!
Через четверть часа внушительная фигура старосты уже появилась в дверях кабинета княгини.
– Вот что, Архипыч, приведи ко мне Никиту!
– Когда прикажете?
– Да попоздней, когда барышня ляжет, да и в девичьей улягутся. Он где?
– Да я уже на новом месте его устроил, как приказали.
– Наказывал, что я тебе говорила? Да? А он что же?
– «Да я всё перезабыл, говорит, что и было; чуть ли не два десятка лет прошло», – говорит.
– Хорошо, но всё же я сама накажу ему, крепче будет.
– Вестимо, ваше сиятельство, крепче, это вы правильно: то наша речь холопская – то княжеская.
– Так приведи!
Княгиня снова осталась одна в своём кабинете и пробовала заняться просмотром хозяйственных книг, но образ Никиты – мужа Ульяны, которого она никогда в жизни не видала, – рисовался пред её глазами в разных видах. Ей даже подумалось, что он явился выходцем из могилы, чтобы потребовать у неё отчёта в смерти его жены. Княгиня задрожала.
Это настроение было, по счастью, прервано докладом, что ужин подан. Однако княгиня почти ничего не ела. Ожидаемая беседа с Никитой, по мере приближения её момента, всё сильнее и сильнее волновала её.
Наконец ужин кончился. Княжна Людмила, поцеловав у матери руку и получив её благословение на сон грядущий, удалилась в свою комнату. Княгиня направилась в кабинет, рядом с которым помещалась её спальня.
– Федосья! – окликнула она, подойдя к двери спальни.
– Что прикажете, ваше сиятельство? – появляясь в дверях, спросила горничная и наперсница княгини.
– Войди сюда! – сказала княгиня и, когда Федосья приблизилась, спросила: – Ты слышала, Никита вернулся?
– Слышала, ваше сиятельство, слышала, как с неба упал.
– Что ты об этом думаешь?
– Да что же думать, ваше сиятельство? Побродил, побродил, добродился до того, что, говорят, кожа да кости остались, ну, домой и пришёл умирать.
– А не ровен час, болтать будет.
– Какой уж болтать? Говорят, еле дышит.
– Так-то так, а всё же я велела Архипычу привести его сюда: наказать ему хочу молчать, а главное – не видеться с Таней, чтобы он ей чего в голову не вбил.
– Это вы правильно, ваше сиятельство: тогда с нею совсем сладу не будет, и теперь уж…
Федосья остановилась.
– Что теперь? – взволнованно спросила княгиня.
– Девки болтают, будто она по ночам не спит, сама с собой разговаривает, плачет.
– Замуж девку отдать надо.
– Вот это, ваше сиятельство, истину сказать изволили. Ох, надо пристроить бы девку, да в дальнюю вотчину.
За дверями в кабинет раздался в это время топот ног.
– Вот они и пришли, потом поговорим. Впусти, Федосья!
Федосья пошла к двери, и вскоре на её пороге появился Архип в сопровождении другого мужика. Княгиня невольно вздрогнула при взгляде на последнего.
«Выходец из могилы», – мелькнула в её уме мысль.
Действительно, вошедший вместе со старостой Никита Берестов имел вид вставшего из гроба мертвеца. Одежда висела на нём, как на вешалке. Видимо, весь он состоял из одних костей, обтянутых кожей. Лицо землистого цвета с выдававшимися скулами, почти сплошь обросло чёрными волосами, всклоченными и спутанными; такая же шапка волос красовалась на голове. А среди этой беспорядочной растительности горели каким-то адским блеском чёрные как уголь глаза.
Никита взглянул ими на княгиню и, казалось, приковал её к месту. Но это было лишь мгновение – Берестов упал в ноги её сиятельству и жалобным надтреснутым голосом произнёс:
– Не губите, ваше сиятельство!
Несколько оправившись, княгиня пришла в себя. Обдумывая это свидание с беглым дворецким её покойного мужа, она хотела переговорить с ним с глазу на глаз, выслав Архипыча и Федосью, но теперь не решалась на это. Остаться наедине с этим «выходцем из могилы» у неё не хватало духа.
«Кроме того, – неслось в голове княгини соображение, – и Архипыч, и Федосья – свидетели прошлого, они знают тайну рождения Татьяны и тайну отношений покойного князя к жене Никиты. Их нечего стесняться».