— Почему они так радуются? — спрашивала себя Елизавета. На её лице повисла улыбка, «надетая» на лицо сразу после выезда из аббатства, но на душе было скверно. — Никто уже и не вспоминает отца, который правил страной почти сорок лет. Никто не горюет, не задумывается о том, что нас ждёт в будущем.
Перед взором Елизаветы предстал отец. Эдуард, сколько ни хорохорься, никак на него не походил, только если прекрасными золотистыми волосами. Какая пустота образовалась после его смерти! Он был слишком большим, крупным, слишком громкоголосым, весь «слишком», чтобы взять и незаметно исчезнуть. Бэт снова посмотрела по сторонам. Чуть впереди сидел Эдуард. Он был бледен и явно неважно себя чувствовал, но он тоже через силу улыбался и кивком головы приветствовал народ.
С другой стороны колыхалось море людей. Иногда Бэт становилось страшно — вся эта толпа сейчас почему-то подчиняется королю, а если вдруг они передумают? Кто вложил им в головы необходимость подчиняться, а не выступать против?
— Конечно, Господь, — ответила себе Елизавета. — Он так распорядился, и именно поэтому все эти люди служат королю. И правильно сделал отец, став во главе церкви. Иначе в мыслях людей происходит раскол. Надо служить отдельно своему королю и Богу. В благословенной Англии народ может служить лишь королю, который объединяет в себе власть, данную Богом, и самого Бога на земле, — Елизавета улыбнулась шире и искреннее. — Надо бы сегодня написать Екатерине обо всех этих моих мыслях.
Вечером в Виндзоре состоялся бал. Эдуард еле держался на ногах, но выбора у него не было: пройдёт ещё несколько часов, пока он сможет удалиться к себе в спальню. Елизавета испытывала к брату жалость, но не имела права выразить свои чувства при всех. «А смогу ли я вообще теперь ему выражать свои чувства?» — промелькнуло у неё в голове, когда Бэт смотрела на многочисленных подданных, многократно раскланивавшихся Эдуарду.
После бала Эдуард попросил Елизавету пойти с ним. В его спальню также вошли оба дяди, герцог Сомерсет и его младший брат Томас Сеймур.
— Коронация прошла великолепно, ваше величество, — гордо объявил герцог, — вы довольны?
— Да, благодарю вас за хлопоты, — произнёс Эдуард еле слышно, — но я устал и хотел бы остаться наедине с сестрой.
— Мы не будем вам докучать, — встрял Сеймур, — на завтра назначено заседание Опекунского совета, но вам совершенно необязательно на нём присутствовать. Ваше величество может отдыхать…
— Мы расскажем вам потом, что обсуждалось на Совете, — снова заговорил герцог, перебивая брата, — вы выскажете собственное мнение по всем вопросам.
— Да, конечно, — бескровные губы короля стали практически одного цвета с бледной кожей лица.
Братья попятились к двери, кланяясь на ходу. Герцог кидал на Елизавету подозрительные взгляды, не очень пока понимая, чего от неё ожидать. Барон Томас Сеймур тоже поглядывал в сторону принцессы, но скорее с интересом, который проявляют мужчины по отношению к красивым девушкам.
Когда за ними наконец захлопнулась дверь, Елизавета осмелилась подойти к брату поближе. Она дотронулась до его щеки прохладными пальцами:
— Эдуард, тебе следует лечь спать немедленно. У тебя совсем не осталось сил.
— Я лишь хотел тебя спросить, достойно ли я выглядел сегодня? — и брат опять стал похож на маленького, напуганного ребёнка.
— Весьма достойно. Не волнуйся, — Бэт легонько коснулась губами его лба, — тебя ждут большие дела. И ты справишься. Главное, отдохни сегодня. Завтра после заседания Совета к тебе придут, и ты должен быть готов выносить самые справедливые решения…
Бэт вернулась к себе и быстро написала очередное письмо мачехе. Как и было принято между ними, она излагала свои мысли на латыни.
— Да, у меня же теперь есть поданный, занимающийся моей перепиской, — вспомнила Елизавета про Фредерико, — действительно, это удобно.
С того момента, как он столкнулся с графом во время войны с Францией, прошло почти три года. Тогда Фредерико отдал Генриху именно то письмо, которое и полагалось отдать. Король продолжил военные действия, а за его спиной Карл, тем не менее, подписал с Франциском бумаги о заключении мира. Фредерико был уверен, что граф снова объявится. Но время шло, а о де Виларе ничего не было слышно.
Служба при дворе короля оказалась делом несложным. А уж милость Генриха, который подарил Фредерико ещё и надел земли, вообще явилась для него полной неожиданностью.
— Почему ты мне так нравишься, испанец, не знаю, — усмехнулся король, сообщая ему новость, — но служишь ты верно. Скоро я умру и хочу, чтобы ты обладал всеми правами, которые положены эсквайру. Для этого тебе не хватает малого — земли. Вот грамота, её дарующая.