Елизавета была ошеломлена.
«Это все Линар-гадюка. Он, кто же еще – единственный, за письмами которого Лесток не смог наладить слежки, так что мы раскрыты? Комплоту не бывать?»
Анна Леопольдовна молча ждала ответа цесаревны. Однако мысли ее уже перескочили на какой-то иной предмет, и она замешательство тетушки посчитала возмущением столь сильным, что даже слов не находится для ответа.
– Я понимаю, что ни за Лестока, ни тем более за французского посланника вы не в ответе, однако знать все же надобно. Ибо ежели сие есть токмо ложь, то нужно предупредить и моих корреспондентов, чтобы держались от источников их сведений как можно далее…
– Ваше величество, голубушка Анна Леопольдовна?! – наконец собралась с духом Елизавета. – Да о каком комплоте вы говорите?! Против кого? За кого? Да, маркиз бывает у нас едва ли не раз в неделю – он посланник, ему сие положено. Не скажу, кстати, что его визиты доставляют мне столь большое удовольствие. Маркиз болтлив, промеж слушателей различия не делает, часами рассуждая о высоком европейском политике так, словно сам причастен к каждому деянию каждого монарха. Да ежели вы пожелаете, я его сей же час отлучу от двора – и получу от этого немалое удовольствие!..
Анна усмехнулась – выдержать многочасовые речи маркиза и впрямь было крайне непросто.
– А Лесток… Что ж, пусть Тайная канцелярия арестует его да и допросит по всей строгости! Мне-то что с того? Мало ли какие дела он крутит за спиной-то благодетельницы… Я же его приютила, я ему кров и защиту обещала, еще когда матушка была жива! А он со мной столь низко обошелся!
И Елизавета Петровна расплакалась. Кто знает, быть может, испуг вложил в ее уста верные слова, или, быть может, эти неподдельные слезы сделали свое дело. Но, увидев плачущую Елизавету, которая медленно опускалась на колени перед нею, расплакалась и Анна Леопольдовна.
– Голубушка, цесаревна! Встаньте с колен! Ну что же вы… Ах, ну успокойтесь же! Я верю вам… нас, женщин, так легко обмануть, так просто оболгать! Встаньте же, милая тетушка!
И великая княгиня подняла с пола Елизавету. В глазах цесаревны кипели слезы обиды, глаза ее кузины покраснели.
– Ну будет, будет. Давайте же обнимемся, дорогая тетушка. Да и успокоимся. Мы словно уединились, дабы поплакать в тишине. Неподходящее место для сего куртаг, совсем неподходящее!
– И то… – Елизавета промокнула тончайшим батистом уже совершенно сухие глаза. – На куртагах след веселиться. Пойдем же, милая кузина, пока нас не ославили злые дворцовые языки.
И дамы, вполне мирно беседуя о новых ленточках, кои вошли в моду и коими непременно следует украсить одежду венценосных Иоанна и Екатерины, вышли в зал. Гремела музыка, пары вышагивали в неспешном падекатре…
Елизавета почти до полуночи пробыла во дворце. Внешне она уже была спокойна и приветлива, танцевала и шутила. Но в душе все еще бушевала неистовая буря чувств. Ох, как же кстати оказались слезы обиды. Как же выручили!..
Тряская карета уже почти добралась до Летнего дворца, когда к Елизавете пришла твердая уверенность – откладывать более нельзя. Ежели и в самом деле за Лестоком придет Тайная канцелярия, то не устоять никому. Да и полки готовы. Можно выступать хоть сейчас!
Из записок фельдмаршала Б. Х. Миниха
Принцесса Анна, воспитанная под присмотром своей матери, цесаревны Екатерины Ивановны, герцогини Мекленбургской, с ранней юности усвоила дурные привычки.
Императрица Анна, нежно ее любившая, взяла ее к себе, поместила в императорский дворец, учредила при ней особый штат и приставила к ней гувернантку, госпожу Адеркас, но эта дама, совершенно непригодная выполнять обязанности, связанные с этой должностью, была внезапно выслана через Кронштадт из страны с приказанием никогда туда больше не возвращаться, не будучи допущена проститься с ее императорским величеством.
Характер принцессы раскрылся вполне после того, как она стала великой княгиней и правительницей. По природе своей она была ленива и никогда не появлялась в Кабинете; когда я приходил к ней утром с бумагами, составленными в Кабинете, или теми, которые требовали какой-либо резолюции, она, чувствуя свою неспособность, часто мне говорила: «Я хотела бы, чтобы мой сын был в таком возрасте, когда мог бы царствовать сам». Я ей всегда отвечал, что, будучи величайшейго сударыней в Европе, ей достаточно лишь сказать мне, если она чего-либо желает, и все исполнится, не доставив ей ни малейшего беспокойства.