Да и кибитка-то была непростая – настоящий дом на полозьях. Отделанная кожей и коврами, меблированная удобными креслами и столом, она была настоящим передвижным дворцом. В кибитку запрягали дюжину лошадей, которые меняли на каждом постоялом дворе. А уж за этой кибиткой-дворцом невероятный хвост из саней и кибиток вельмож и чиновников растягивался на целые версты.
В Москву обоз вошел в конце февраля, и всего через два месяца архиепископ Новгородский Амвросий – глава Синода – начал торжественную службу под сводами кремлевского собора.
Именно архиепископ Новгородский некогда настаивал на том, чтобы цари русские короновались в Москве, именно он, чуть растягивая «о», убеждал цесаревну Елизавету в том, что нет и не может быть иного места для столь великого таинства, коим является таинство коронационное.
– Кремль, матушка, есть особое место в Москве да и во всей России. Сие не только памятники истории нашей, не только величественные соборы да дворцы изумительной красоты. Сие не только высокий холм, на коем была заложена первая деревянная цитадель. Кремль – история страны, от первых ее царей да первых подданных. Вся земля в Кремле и вокруг него пропитана кровью тех, кто штурмовал и оборонял сии древние стены, кровью казнимых на эшафотах и растерзанных толпами. Однако и этого мало. Кремль, прежде всего, место власти, ее обиталище и престол. Величие власти всегда обитало именно здесь, всегда в глазах твоих подданных, матушка, от вельмож до простолюдинов, именно отсюда проистекало. Каждый русский человек испытывает вполне понятное и объяснимое волнение и даже страх, ступая впервые на землю Кремля. Неуместными, но одновременно такими близкими и родными кажутся пышно цветущий яблоневый сад на склоне холма, крик ласточек в небе – там, где державно сверкает золотом Иван Великий…
– Да вы поэт, батюшка…
– О нет, царица. Какой из меня, смиренного инока, поэт? Сие описание я помню еще с семинарии. Светлые то были дни, сердцу тепло от них.
– Вот удивительно, батюшка, ничего этого я не знала, однако чувствовала, что коронация должна быть именно здесь, в сердце страны.
– Душа, Елизавета Петровна, порой куда мудрее разума бывает. Вот она-то, душа мудрая, тебя и привела на древние камни Кремля. Не противься никогда зову своей души. Да советчиков слушай лишь тогда, когда сама сомневаешься в деянии. Ежели тебе все понятно – так и поступай, как считаешь правильным.
«Легко сказать, – мысленно вздохнула Елизавета. – Ежели б всегда и все было понятно… Однако спасибо, батюшка, сейчас мне сего совета вполне довольно. А завтра… Оно будет завтра…»
Нынче, это правда, Елизавета ни в своем решении, ни в своих приказаниях не сомневалась ни на йоту. И коронация ее стала пышной настолько, насколько это вообще возможно.
Постарались все, однако первым свое усердие проявил Сенат, увеличивший число коронационных регалий – кроме короны, порфиры, мантии, скипетра и державы, появились Государственный меч, Государственное знамя и Государственная печать.
Во-вторых, изменилась и процедура коронации. Тут не обошлось без хитреца Лестока, сумевшего убедить Синод, вернее, наиболее влиятельных его членов, что новый век и новые цари должны принимать власть не от отцов или пастырей, а от помощников и друзей. Теперь коронуемый самодержец уже не должен был называть коронующего его патриарха «отцом», не просил «благословить его на царство» и не подставлял голову для короны, стоя на коленях. Более того – Лесток намекнул, что совсем недурным будет и вовсе заменить поучительно-назидательное слово патриарха поздравлением президента Священного Синода.
– Да без особого подобострастия, отец! – обер-лекарь позволил себе даже погрозить Амвросию пальцем. – Царица не любит лизоблюдов, но, напротив, чрезвычайно уважает людей свободных от гнета старины, кем бы сии люди ни были и сколь бы высокие посты ни занимали.
Патриарх Амвросий тяжело вздохнул. Он видел, какие ветра дуют над страной, видел, что патриархальная неторопливость сменяется звериным имперским оскалом. Но поделать тут ничего не мог. Да и вряд ли хотел – опять же, вполне трезво понимая, что все его усилия не привели бы ни к чему хорошему. За исключением, быть может, его, Амросия, ссылки и опалы до конца дней.
Но того, что произошло в самый торжественный момент коронации, не ожидал и патриарх. При «уставлении» короны на голове Елизавета взяла корону из рук Амвросия и сама водрузила сверкающее бриллиантами и сапфирами сооружение на свою прелестную головку.