У Амвросия хватило сил и выдержки помочь ей, однако руки его преизрядно дрожали.
– Что ж ты, матушка, не предупредила меня, что столь далеко пойдешь в своем усердии да в переменах, – едва слышно прошептал он.
– Я знала, что вы, отец мой, всегда мне поможете.
– Но как же? Должно быть, сие был порыв, державное рвение?
– Вы правы, отец, сие действительно есть державное рвение. Но отнюдь не порыв. Я желаю, чтобы Москва, а за ней вся держава знала, что я, дочь великого царя Петра, взяла в свою руки страну так же, как сегодня взяла в руки корону. Пусть все это против установившегося порядка вещей, пусть сие даже в чем-то оскорбляет моих подданных… Однако я увенчала себя сама, и с этим уже не поспоришь…
Патриарх повел службу дальше. В глубине души он не мог не согласиться с правотой новокоронованной императрицы – пусть и противу всех правил да традиций, однако никаких сомнений теперь не осталось: царица взяла в руки страну и управлять будет так, как повелит ей ее разум, а не так, как сие будет угодно седым традициям.
Елизавета пошла много дальше. Она повелела возвести в Москве триумфальные ворота в честь своей коронации, а на них изобразить аллегорическую картину: солнце в короне с подписью: «Само себя венчает». В официальном «Описании» триумфальных ворот для тех, кому суть аллегории могла быть неясна, было помещено вот такое пояснение: «Сие солнечное явление от самого солнца происходит не инако, как и Ея императорское величество, имея совершенное право, сама на себя корону наложить изволила».
Амвросий, увидев это сооружение, понял все. Понял, что Елизавета, пусть с виду и пустая красавица, на самом деле готовилась к торжеству давно и заранее все успела обдумать. И эффектный жест императрицы при церемонии коронации, и водруженные врата с картиной, и строки в газетах вполне однозначно утверждали полную независимость императрицы от всех, кто возвел ее на трон и кто хотел бы править от ее имени, «помогать править слабой женщине». Она была ныне свободна от церкви и гвардейцев, от подданных и всех своих советчиков, сколь бы близкими себе их ни считала.
– Продолжайте, отец мой, – прошептала Елизавета, подставляя лицо под кисть, которой архиепископ наносил капельки мирры на лицо владычицы, помазывая ее в монархи. Ибо именно так Бог, а значит, и народ признали новую императрицу.
В один гул слились голоса бесчисленных московских колоколов, от блеска золота и церковной утвари слезились глаза, от тяжести мантии с белыми горностаями, возложенной на плечи императрицы, болела спина – однако более никаких вольностей себе Елизавета не позволила.
– Благодарю тебя, дочь моя, за сие торжество, – прошептал Амвросий, когда церемония заканчивалась.
Императрица лишь милостиво наклонила голову. Сейчас она думала о том, достанет ли ей сил менять в империи старые порядки и традиции так, как задумано, но при этом все-таки так, чтобы не оскорблять ежеминутно чувств своих подданных. «Тяжкую ношу, ох и тяжкую приняла я на душу свою в ту ноябрьскую ночь…»
А потом были пиры в Грановитой палате, балы и крики восторженной московской толпы, бросавшейся за золотыми и серебряными жетонами и деньгами, которые пригоршнями швыряли с балконов и возвышений. Москва еще помнила веселую стройную цесаревну, что некогда вихрем проносилась по улицам старой столицы на белом коне в поля на охоту. И теперь не могла не радоваться торжеству своей любимицы.
Москвичи, к счастью, не ведали, что удивительный размах и помпа, с коей была устроена коронация, – плод усилий самой императрицы. Вернее, воплощение ее повелений.
– Державе убытку не будет, но должна быть хоть какая-то отрада. И то – все равно недоимки не собрать. Так уж пусть порадуется люд-то.
И поставила размашистую подпись на манифесте о прощении преступников и сложении всех штрафов и начетов с 1719 до 1730 года. Для уже наказанных казнокрадов, растратчиков и взяточников в манифесте значилась невиданная льгота. Их не только освобождали от наказания, но и разрешили вернуться на государственную службу.
Празднование коронации, несмотря на столь широкие жесты, которые несомненно привели к истощению казны, надолго запомнили жители Москвы. Традиционные залпы салюта и пальба стоящих шпалерами войск, триумфальные арки и украшенные разноцветными полосами ковров и сукна стены окрестных домов, вдоль которых двигалась церемония. Толпы народа следили за грандиозными выездами знати, а многолюдные маскарады, в которых принимали участие тысячи человек, были повторены девять раз подряд!