План Эвандера был прагматичен и рискован. Контакт неизбежен; лучше, если он будет инициирован ими, а не навязан копьем в спину. Он продумал сценарии до мелочей: если аборигены нападут — немедленно отступать в узкое ущелье, где можно организовать оборону малыми силами; если попытаются заговорить — показать мирные намерения, но не покорность; если попытаются украсть — не преследовать в открытую, но следить. Он дал себе жесткую установку: не провоцировать, но и не отступать без причины. Ночь тянулась, рождая мелкие ритуалы: кто‑то подбрасывал хворост, кто‑то перебирал вещи, кто‑то молча смотрел на чужое небо. Эвандер ловил себя на мысли, что каждое их действие теперь — это сообщение. Улыбка, жест руки, взгляд — всё могло быть принято за вызов или за слабость.
Когда небо над хребтом начало сереть, предвещая рассвет, капитан принял решение. Он не мог позволить страху съесть его команду изнутри. Он собрал людей вокруг затухающего костра. Голос Эвандера звучал спокойно, но в нём чувствовалась сталь: «Мы не можем жить в постоянном напряжении. Мы идем на контакт. Но по нашим правилам». Он начал готовить то, что про себя назвал «дипломатическим пакетом» — набор вещей, способных говорить на универсальном языке любопытства. Фонарик с меняющимся спектром света, маленькое карманное зеркальце, аккуратно сложенная бритва и прочный кухонный нож из стали. Это были не символы власти, а сигналы: свет, отражение, инструмент. Он оставил бластер в лагере — жест предельной уязвимости ради доверия.
— Я иду, — сказал он, обводя взглядом команду. — Со мной пойдут Лиам и Ксандра. Сэм, ты остаешься за старшего с Софией и Аликом. Держите периметр, но оружием не светите. Если что-то пойдет не так — уводи людей в горы, не ждите нас. Он подошёл к Алику, который всё так же сжимал осколок, и положил руку ему на плечо. — Мы выясним, откуда у них этот металл, парень. Обещаю. Алик кивнул, и в его взгляде мелькнула надежда. Эвандер выпрямился, глубоко вздохнул холодный утренний воздух и, кивнув своим спутникам, направился к линии валунов, где замерли серые фигуры. Каждый шаг отдавался в груди глухим ударом. Они шли навстречу неизвестности.
Глава 21. Первый контакт
Подъём к линии аборигенов растянулся в долгую, мучительную прогулку, где каждый шаг был испытанием воли. Утро было прозрачным и резким, как лезвие ножа. Эвандер шёл медленно, намеренно держа руки на виду, ладонями вперед. Он чувствовал, как под ногами хрустит гравий, и как колотится собственное сердце, отдаваясь шумом в ушах. Расстояние в сто метров растянулось в вечность. Ветер, дующий с вершин, нёс запах снега и чего‑то старого, пыльного, как сама эта планета. Ксандра шла чуть позади слева, напоминая себе правила: медленные движения, не смотреть в упор. Лиам замыкал их маленькую делегацию, стараясь выглядеть спокойным, хотя его пальцы нервно подрагивали у бедра, где висел нож.
Когда до серых фигур осталось пятнадцать шагов, Эвандер остановился. Он плавно опустился на одно колено — жест, который мог быть истолкован по‑разному, но в его намерении читался мир, а не покорность. Он медленно положил «дипломатический пакет» на плоский камень перед собой: фонарик, зеркальце, нож. Затем так же медленно выпрямился и отступил на два шага назад, показывая пустые ладони.
Лидер аборигенов стоял в центре группы. Его отличал пучок ярких перьев на маске и черный, оплавленный след на хитиновой нагрудной пластине — память о выстреле Эвандера во время их первой стычки. Этот ожог делал встречу личной: память о боли жила в теле аборигена, делая его осторожным и опасным. Он издал резкий щелчок — звук, похожий на треск ломающейся ветки, — и его соплеменники напряглись, перехватив копья. Эвандер, не делая резких движений, нагнулся и включил фонарик, лежащий на камне. Луч сначала ударил ярким белым светом, ослепив наблюдателей, а затем, по воле капитана, сменил спектр на мягкий красный. Аборигены отшатнулись, но не в панике, а в изумлении. Один из воинов, повинуясь жесту лидера, осторожно приблизился, как к ядовитой змее, схватил фонарик и отскочил назад. Он вертел его в четырехпалых руках, изучая устройство так, словно держал в руках новый, неведомый вид жизни.
Затем лидер поднял зеркальце. Увидев свое отражение — маску и глаза в ней — он замер. Образ, который он видел в зеркале, и то, кем он себя ощущал, столкнулись, вызвав реакцию, похожую на глубокое смятение. Он издал низкий, протяжный горловой звук, в котором безошибочно угадывался вопрос, и посмотрел на Эвандера. В этом взгляде уже не было охотничьего прищура — он смотрел на человека как на равное существо, принесшее дары, меняющие реальность. Обмен длился минуту, потом ещё. Лидер передал фонарик другому, тот — третьему. Они касались предметов, нюхали сталь ножа, пробовали лезвие на ноготь, вертели зеркало. Эвандер стоял неподвижно, его мозг работал как аналитическая машина: фиксировать реакции, запоминать жесты, считывать паузы. Он заметил, что лидер часто касается ожога на груди, но теперь в этом жесте было больше задумчивости, чем агрессии.