«Мы уверены, что хотим туда?» — голос Лиама дрожал. «У нас нет выбора, Лиам», — ответила София, хотя сама побледнела. На равнине их съедят; здесь, пусть и сломанные, есть стены. Эвандер подошёл к границе света и тени. За спиной оставалось синее солнце и понятный, хоть и жестокий мир биологии; впереди лежала чернота техногенных катакомб. «Фонари на полную мощность», — скомандовал он. «Сэм, проверь заряд. Ксандра, анализатор воздуха в непрерывный режим».
Лучи земных фонарей разрезали мрак, выхватывая из темноты огромные коридоры, заваленные мусором, свисающие с потолка кабели толщиной с дерево и стены, уходящие в бесконечность. Аборигены, не нуждаясь в свете или зная путь на ощупь, первыми шагнули внутрь; их серые тела растворились в тени. Звук шагов изменился: вместо хруста гравия раздался гулкий цокот металла о металл. Это был момент истины — они покидали поверхность Зеты‑Прайм и входили в глубины чужого, искореженного города‑артефакта, который хранил молчание тысячелетий.
Глава 29. Затерянный во времени
Когда они переступили порог зияющей раны и оставили позади синее солнце, истина обрушилась на них с силой физического удара. Фонари разрезали вековую тьму, выхватывая из мрака не сталактиты и природные трещины, а гладкие, уходящие ввысь поверхности — идеально ровный серый металл под тонким слоем пыли и мха. Эвандер провёл рукой по стене и произнёс, усиленным эхом: «Это не горы. Это корпус. Мы внутри корабля».
Масштаб сооружения был таков, что «Одиссей» мог бы поместиться в этом коридоре целиком и развернуться. Стены представляли собой причудливую смесь геологии и технологии: огромные пласты скальной породы нависали над металлическими переборками, словно гора пыталась переварить инородное тело, но сломала зубы. Ксандра подошла к стыку металла и камня, включила анализатор и, не дожидаясь результатов, с благоговейным ужасом произнесла, что наслоения породы требуют миллионов, если не миллиардов лет. «Он здесь со времён формирования коры планеты», — сказала она. Любой металл должен был превратиться в пыль, но этот сплав словно плюнул на энтропию: он не ржавел, не окислялся, молекулярная решётка была стабильна, как алмаз.
Сэм направил фонарь на торчащую из стены несущую балку и, потрясённый, сказал, что это не просто звездолёт — это плавучий город, город‑корабль, упавший сюда, когда на Земле, возможно, ещё зарождалась жизнь. Он стал частью ландшафта, скелетом этих гор.
Внутренности искореженного корабля напоминали сюрреалистический сон: запах застоявшегося воздуха, озона и сырой земли; толстые корни гигантских деревьев, пробившие обшивку и свисающие с потолка, переплетённые с оборванными кабелями и трубами; лианы, обвивающие древние пульты, мох, покрывающий панели управления. Здесь природа и машина срослись в жуткий гибрид — биомеханический лес, где следы катастрофы местами были очевидны: металл пошёл волнами, словно застывший воск, свидетельствуя о температуре, способной плавить чудо‑сплав.
Аборигены шли уверенно, не светя фонарями — они знали каждый поворот, каждую яму, каждый торчащий штырь. Для них это не руины, а дороги, по которым ходят поколения. Алик шёл в середине группы, сжимая в кармане найденный осколок; в свете фонаря он увидел, что серый металл в его руке и серые стены вокруг — единое целое. Теперь стало ясно, почему фрагмент не выглядел старым: он был частью технологии, победившей время. «Мы держим в руках вечность», — прошептал он.
Группа остановилась перед поворотом, где коридор расширялся в огромный зал. В их глазах страх смешался с благоговением: мир перевернулся. Час назад они думали, что находятся на дикой, первобытной планете; теперь они ползали по трупу бога — на гигантском кладбище сверхцивилизации, внутри корабля, который стал горой. «Дикари» в масках из черепов оказались единственными хранителями этой невероятной, пугающей тайны.
Лидер аборигенов обернулся; его жёлтые глаза сверкнули в луче фонаря. Он не торопил их, давая время принять новую реальность. Путь вёл дальше, во тьму, где скрывались ответы на вопросы, которые люди даже не успели задать.
Глава 30. Перед Сердцем
Глубже в недра корабля идти было всё труднее: не только из‑за усталости ног, но и из‑за того, что пространство меняло ощущения. Коридоры, казавшиеся сначала линейными, вдруг раздваивались, сводились в кольца, образовывали петли, где направление теряло смысл. Казалось, сама архитектура пыталась запутать непрошеных гостей, сохранить тайну в лабиринте. Аборигены шли уверенно, их шаги были размеренны, как у тех, кто всю жизнь ходит по этим путям. Земляне же шли, как люди, впервые оказавшиеся в храме, где каждый камень — знак.