Что за звук? Словно кто-то шепчется. Берилл заметила, что Маргарет прикрывает изящной рукой губы. И один господин... как же его? Мальфин? Он самым чудесным образом не мог заставить губы не дрожать, ему трудно было сдержать улыбку. Можно ли было его винить? Задавака Росенн мялся, не зная, что можно ответить иностранной торговке. Не согласиться он не мог, она же не противоречила его ранее сказанным словам, так что это могло было быть принято за отступление. А если согласится, то будет выглядеть шутом.
А и так выглядел, умный человек бы сперва внёс в разговор конкретику и отделил бы белое от горячего, заметив на примере многих трудов, что её позиция чересчур категорична. А ещё умный человек не стал бы набрасываться на иностранного гостя, словно бы требуя от него полного понимания всех тонкостей сложившегося менталитета, как чего-то само собой разумеющегося, и коря его за это за непонимание. Или даже незнание.
Берилл перестала держать маску и улыбнулась так широко, что заболели уголки губ. И, должно быть, улыбка эта казалась издевательской. Росенн тут же отреагировал: побелел, а потом на его щеках выступили гневные пятна.
– Хамство! Да как можно... Как вы!.. Это отвратительно, это непозволительно!
Он кричал так громко, что некоторые девушки и женщины заткнули руками уши.
– Прекратить! – неожиданно воскликнула Патриция. Росенн тут же изумлённо и растерянно замолчал. Вот кому-кому, а герцогине он не смог бы ничего ответить. Патриция подошла ближе к нему. – Я не стала ничего говорить вчера, но только из уважения к хозяйке дома и из-за страха за будущую мать. Но пока ни одной здесь нет, я не позволю вам сеять семена раздора. Хватит, Росенн, довольно. Как вообще вы могли в моём присутствии и присутствии уважаемых господ выплеснуть свой гнев на гостя? Вы позабыли о манерах? Откуда в вас столько наглости и бесстрашия? Отныне, хорошенько это запомните, любое оскорбление открытое или завуалированное, любая попытка поддеть моего друга будет расценена как оскорбление, нанесённое мне лично.
Какое там вчерашнее молчание. Сейчас мало того, что все вокруг, даже прислуга в дверях, были напуганы этой вспышкой, сама Берилл давно перестала улыбаться и не могла закрыть разинутый рот.
– Патриция, – она вскочила, оставив свою одолженную шаль на стуле, и придерживая девушку за руку, заговорила негромко, – вам не надо, правда, не стоит себя утруждать. Меня это не задевает, ничуть не задевает.
– Не заступайтесь, Берилл, не надо, – Патриция вдруг неровно задышала, а её губы сделались синими. – Да будь на вашем месте любой другой гость – это совершенно не меняет того факта, что барон поступил скверно, не как подобает человеку чести.
– Да-а, – протянули вдруг у двери, – ты такого не выносишь.
Как по воле невидимого дирижёра все обернулись на этот звук. В животе торговки что-то свернулось, дребезжа, и опустилось ниже, пробирая до костей. Берилл узнала стоявшего в дверях сразу, хоть никогда прежде и не видела его. Характерный разрез чёрных глаз, тёмные волосы, знакомая линия скул. В столовую вошёл герцог Ариантийский, брат Патриции и властитель восточного герцогства. И только Прародители знают, сколько он услышал.
Вокруг герцога стояли слуги, низко склонявшие перед ним головы, никто из них и посметь не мог взглянуть на мужчину, а он неспешно двинулся к замершим и расстерянным людям, немного припадая на правую ногу. Берилл вздрогнула от прикосновения холодных ладоней, обхвативших её плечи – то Патриция будто укрывала её от тёмного взгляда брата. Но его желтоватое, не слишком здоровое лицо не отражало ни гнева, ни неудовольствия. Голос герцога напоминал треск сухих сучьев в лесу:
– Интересно. Забавная беседа. Теперь я понимаю, отчего моя дорогая сестра так печётся о вас.
Он протянул торговке руку. Берилл была так удивлена самим его появлением, что не раздумывая толком, чего от неё хотят, сжала его сухую и прохладную ладонь, как это было принято у деловых людей – для пожатия. Но герцог ловко перехватил её небольшую ладонь и, склонившись, припал губами к коже на костяшках пальцев. От неожиданного чуть тепловатого ощущения его губ и дыхания Берилл растерялась ещё больше, так и не сумев ничего сказать.