Конечно, никакой расслабленности не было и быть не могло, а Берилл начало казаться, что герцогиня сама ищет любой повод сжать их обеих как можно плотнее. Она ежесекундно была рядом, обнажённая, свободная от всех укрывающих покровов, столь усердно навязанных восточной модой. Она была близка, разгоряченная, кидающая исподволь эти свои невыносимые взгляды.
За вошедшую Алим, держащую в руках таз со смягчающим отваром, Берилл зацепилась как за соломинку. Девушка услужливо спросила, не нужна ли помощь, и Берилл с облегчением ответила:
– Да, пожалуйста.
Пока её волосы вымачивали в остро пахнущей травами воде, Патриция стыдливо прикрывалась, будто – только подумать! – её белого лёгкого тела можно было стыдиться. Берилл не хотела смотреть, но смотрела. Как и все прирожденные хитрецы, она обманула саму себя, думая, что поворачивается только чтобы вдохнуть травяного запаха или просто осмотреть купальню, таинственно освящаемую масляными лампами над абсолютно стеклянным, но глухим и матовым от капелек влаги потолком. Думала о какой-то услышанной фразе насчёт отражения света и тому подобной глупости. Между тем в сознании отпечатывались очертания позвонков на нежной белой коже спины, подвижные лопатки, пряди волос, переброшенные через плечо, несколько худощавые ноги... её ноги были тоньше ног Джессики, так же меньшим был в объёме таз и маленькие бархатистые полушария ягодиц.
Туман в купальне, туман в голове.
Той же ночью её мучила бессонница и чувство вины, ей всё казалось, что скомканным невнятным прощанием она обидела Патрицию. К утру заснула. Проснулась от странных видений Патриции и Джессики, обнаженных, спящих в одной постели, во сне она нагло будила их, щекоча выглядывающие из-под одеяла нежные стопы. Проснулась со стойким желанием выпить. Единственное, что её останавливало, так это совместное времяпровождение с герцогиней, а утончённая дама и пьяная сумасбродка – не самое лучшее сочетание.
К счастью ли или нет, но Патриция весь день провела у себя, вышла только к ужину. Берилл долго присматривалась к ней, выгадывая: как та себя чувствует, отчего так рассеяна, почти мечтательна? Но Патриция не поднимала взгляд.
– А всё-таки Жюстин в этой книге прескучная! Ну скажи, матушка, это же так пошло – влюбиться в своего учителя. Этого полно везде и все этим пресытились!
Молоденькая говорушка Эстер Крейз не замолкала ни на минуту, она кончила есть раньше всех и теперь, по своему обыкновению, цеплялась ко всем, задавая вопросы или пространно рассуждая. Её отец, Эдмунд, бросал почти умоляющие взгляды на дочь, хотел, чтобы та вела себя тише. Думал, что его милая жемчужная Эстер может кого-то раздражать, хотя, на взгляд Берилл, девушка была совершенно очаровательна.
– Вы только представьте, это же просто бич современной литературы! Я так считаю. В романе Громер "Розали" всё очень даже можно объяснить тем, что в нежном романтическом возрасте героиня обучалась в закрытой школе для девочек, и единственным, на кого вообще она могла обратить внимание, был этот её господин Зердель. Ах, – сказала Эстер вдруг заговорщески, – мы с Жем-Жем... ну ты знаешь, матушка, я говорю про мою подружку!.. Так вот: мы с Жем-Жем склонны считать, что описание Зерделя может ссылать на его эльфийские корни. Как это забавно! Ведь прямо об этом в тексте не говорится. Но я совершенно не об этом, говорила же про влюбленность Жюстин! Она окружена совершенно милыми личностями, а всё равно смотрит, разинув рот, вы уж простите мою прямоту, на этого своего перезрелого ухажера. Да как вообще можно влюбиться в этого зануду?
Тут она заметила, что и Берилл отложила приборы и окончила есть.
– О, ответьте мне! Неужто так уж возможно в свои неполные пятнадцать быть без ума от такого вот персонажа?
– Я бы сказала, что в таком возрасте можно влюбиться в кого угодно благодаря богатому воображению.
Эстер захлопала светлыми ресницами.
– Как это... нелепо. Влюбиться за то, чего нет. Это даже печально. Так же печально, как любовь гения к бесплотной Музе... Ах, вы улыбаетесь? Как грустна ваша улыбка. Но всё-таки Жюстин совсем лишена фантазии... И, как по мне, она слишком "сладенько" выражает свои чувства.
Эдмунд кашлянул, высоко поднял брови, призывая дочь к порядку. Дочь решила не замечать поданных знаков – она вошла во вкус.
– Иногда я люблю ставить себя на место героев, это же способствует лучшему пониманию, и, знаете ли, мне кажется, что хоть она и одногодка моя, но точно не дозрела эмоционально. Она действует и думает так же, как действовала и думала бы девятилетняя. Ох, а вот вы, скажите, когда впервые почувствовали на себе чары влюбленности?