Патриция приблизилась к ней, немного наивно вытягивая губы.
"Надо решить, надо срочно что-то придумать!.. Она такая холодная и мягкая. Ей холодно, ей, должно быть, очень холодно. Кожа в мурашках. Берилл, что же ты сделаешь? Поздно..."
Патриция только прижалась на пару секунд к раскрытым в изумлении губам. Как можно было оттолкнуть её теперь? Запах кружил голову, он был одновременно сладок и свеж, Берилл в припадке безумия сжала в объятии белое тело и, перевернувшись, навалилась на девушку, в исступлении целовала её щёки, подбородок и шею. Патриция успела только задушено охнуть и впиться в плечи торговки холодными пальцами.
Этот холод мог бы стать спасением, но не стал. Берилл, уже сама леденея от прикосновений к совершенно холодным ногам Патриции, кажется, немного опомнилась и с заботой начала растирать такие же холодные руки девушки и плечи. Герцогиня же, словно испугавшись, что Берилл сейчас совершенно забудет, или по крайней мере, сделает вид, что забудет о творящемся искушении, снова с силой прильнула к её губам.
О, это действительно было искушение! Робость чудесным образом мешалась со смелостью, желание с неопытностью. Пытаясь успокоить и девушку, и совсем немного – себя, Берилл отстранилась, но лишь затем, чтобы крепко прижать её к себе. Попытка оттолкнуть Патрицию казалась Берилл действием грубым и невыполнимым, но она всё же не решалась продолжать. Что-то же сподвигло девушку на этот шаг? Что?
– Не говорите о себе плохо, – вдруг сказала герцогиня, уткнувшись ей в плечо, сжатая в тугой комочек нерва, такая маленькая в руках, даром, что выше торговки почти на целую голову. – Я знаю многих людей. О многих можно так сказать, но не о вас.
Как спросить, что она задумала, как узнать, что зреет в этой тёмной головке?
– Не жадничайте, – вдруг взмолилась Патриция, вглядываясь в её лицо. – Грешно богатому не поделиться с бедным.
Что-то лопнуло в тот миг. Берилл не хотела оглядываться назад, взвешивать все за и против. Она хотела этого. Это единение, этот... обряд был одним из самых потрясающих явлений, существующим в этом мире. Сколько языков Берилл знала? На скольких говорила свободно, на скольких научилась мыслить? Язык тела был красивейшим, изящнейшим. Этот язык позволял ей свободно говорить об испытываемой нежности и теплоте, о своей привязанности или восхищении, о печали и даже – страхе. С Патрицией она говорила о своей тревоге и об облегчении, о трепете, о своей симпатии, о бессонных ночах, о муке воздержания, которое подчас заставляло её действовать грубее, чем она бы того хотела, эгоистичнее. Она говорила и хотела бы говорить ещё дольше. Желание было неутолимым. Страшным. Страх этот застилал взгляд Патриции, когда она зажимала рукой рот, ставший почти красным, когда её ноги начинали дрожать, и дрожь эту не получалось остановить, когда она хотела приподняться и не могла. Тело не слушалось её, её тело заворожённо слушало чудесный язык удовольствия, которым так хорошо владела Берилл.
Усталость и сытость наполнили неожиданно, торговка откинулась на подушки, закрывая блаженно глаза. Внутри всё еще сладко дрожало и пульсировало как будто ещё одно сердце, обладающее непостоянностью языка пламени и тягучестью ягодного сиропа. Это сердце, совсем маленькое, наполняло её тяжестью. Патриция прижалась к ней, неожиданно тёплая, расслабленно выдохнула. Надо было спросить, что же такого случилось, что герцогиня решилась на такое, но язык отказывался шевелиться, да и дыхание ещё не восстановилось. Надо было объясниться. Но это может подождать.
В полудрёме она почувствовала, как тёплое, обвивающее её лозой тело отстранилось, как что-то скрипнуло и холодный воздух коснулся сперва обнажённых ног, а потом и живота. Она ощутила, что простыни влажные, а свежий уличный воздух рассеивает запах любви. Патриция снова легла рядом, накидывая на них до этого сбитое в ноги покрывало. Снова стало тепло.
В раскрытое окно лилось отдалённое мелодичное мурчание Келлы, ранней птицы и труженицы: они с Алим жили на нижнем этаже. Небо начало уже светлеть, проснулись слуги, было слышно, как во дворе убирают снег, расчищают тропинки и дороги. Патриция устроила чёрную головку на плече торговки, она не спала – Берилл чувствовала движение чёрных ресниц на своей коже.
– Известная песня? – спросила вдруг герцогиня. Берилл поняла, что незаметно для себя начала подпевать тонкому голосу иноземки.
– Да. Хорошо известная на западе сказка.
– Сказка? – герцогиня приподнялась, чтобы взглянуть на неё. – О чём она?
– Некогда, – начала торговка, поглаживая кончиками пальцев белое плечо девушки, сама удивляясь тому, что происходило. Они лежали в одной кровати после совершенно безумной ночи и вели обычный разговор, будто ничего и не было, – жил человек, неприятный в общении, грубый, желчный. Он не признавал любви и доброты. О его циничные речи разбивались призывы романтиков и мечтателей, и не было такого мнения, которое этот человек поставил бы выше своего собственного. Он жил своим собственным порядком, учитывая веления закона и содержа свой быт в извечно холодном контроле. Он всё упорядочивал и упрощал. Взаимоотношения, чувства, предметы, мысли. Лишь одно не поддавалось ему, то, что жило в нём уже давно. То, за что порою он сам себя презирал.