Патриция внимательно слушала.
– Это была тяга к прекрасному. К хрупким цветам, к изменчивому небу и к трелям своевольных птиц. Он жил и боролся ежеминутно с самим собой и однажды сломался. Его обуяло желание.
– Желание? – слабым эхом повторила Патриция, будто засыпая.
– Он пожелал сотворить то, что все его чувства определили бы как самое совершенное из всего, что только было создано человеческими руками. Оно бы успокоило его душу и наполнило удовлетворением. И он начал учиться сразу многим видам искусства столь же яростно, как ранее поддерживал власть порядка в своей жизни. Прошло много лет. Он был уже немолод. Его домом стала небольшая уединённая постройка, в которой никто не беспокоил его. И там он решил создать из камня нечто абсолютной красоты, что покорило бы каждого, кто это увидит.
Келла прекратила петь и закрыла окно своей комнаты. Серое небо лило свой жемчужный свет в раскрытые ставни.
– И что же, вышло? – спросила герцогиня. Нет, она всё же не спала.
– Вышло, – продолжила Берилл. – После долгих месяцев работы он закончил работу, был доволен собой и преисполнен гордости. В тот же вечер он умер в покое и радости.
– Неужели это всё? На этом всё заканчивается?
– Нет. Старик испустил дух, а творение впервые вдохнуло. Осознавая себя в этом мире, оно совершило свои первые неуверенные шаги и заметило отражение в зеркале. Вопль ужаса сорвался с каменных губ и погубил всё живое, всё, что жило раньше рядом со старым домом. А когда эта фигура поняла, что перед ней её изображение, то в исступлении начала рушить себя о все предметы, которые только попадались ей на глаза, о стены дома.
– Но почему... – взволнованно и встревоженно произнесла герцогиня. Она прижалась к ней ещё плотнее.
– Потому что увидело это творение, как оно было уродливо и страшно. Увы, как ни старалась фигура погубить себя и тот ужас, который она в себе несла, у неё так ничего и не вышло. Камень твёрдо хранил её не-жизнь. И фигура бежала в степи и бродила там, кутаясь в покрывало и непрерывно стеная многие и многие века. Так заканчивается эта сказка.
Герцогиня долго молчала. На улице что-то говорили, кто-то хрипло рассмеялся.
– А я было решила, что столь прекрасная мелодия несёт в себе... что-то столь же чудесное. Это точно вся история?
– Да, насколько я знаю.
– Она печальна. Невероятно печальна, – и девушка уткнулась ей в плечо.
Объятие длилось недолго. Патриция вскочила, надела свой халат и ушла. Призрак, бестелесное существо. Берилл боялась, что девочки могут зайти, чтобы разбудить её, и сама встала, оделась в мягкую сорочку, застелила покрывало и легла поверх него. Что-то подсказывало ей, что о случившемся лучше не говорить никому, всё следует сохранить в строжайшей тайне. Если кто-нибудь узнает, если кто-то догадается...
Новый день был абсолютным повторением предыдущего дня. Патриция весь день сидела у себя в комнате, Берилл всё так же терзалась, но совсем другими чувствами, Эстер за ужином болтала не о книгах и любви, а о скором отъезде гостей. Ещё одна предстоящая дорога. Она будет легче, ехать не так долго. Если они отправятся в начале дня, то прибудут в Арианту, центр западного герцогства, к ночи.
– Ваша милость, мне кажется, сегодня ваши руки теплее, чем обычно. И ваш цвет лица сегодня изумителен, – обрадовалась хозяйка дома, которая в тихом разговоре за столом коснулась руки Патриции, отметив её порозовевшие щёки.
Кусок баранины застрял в горле торговки, она едва не подавилась, запивая его разбавленным вином.
– Спасибо, – одними уголками губ улыбнулась герцогиня, вежливо и благодарно, склоняя голову.
В в эту ночь она снова пришла в комнату Берилл. И самым упрямым и стойким, неправильным и глупым было то, что та её ждала...
– Вам понравится Гессенский театр. Там так красиво, и какие актёры играют, как поют, – Патриция выглядывала в окно. Она была... она будто ожила, сделалась подвижной и гибкой, румянец здорового человека не сходил с её щёк. Она без конца улыбалась. Берилл так ни о чём не спросила, но, может, и не нужно было. Патриция совершенно не переменилась к ней, днём она оставалась её подругой и покровительницей, а ночью она словно загоралась жизнью. Это пламя теперь горело в ней, поддерживало её, а раз так, то стоило ли жалеть о чём-то?