Она впервые видела его растерянность, замешательство. И почему-то это придало ей сил. Она не хотела врываться на Совет, принцесса думала, что подкараулит отца потом, но едва ли он стал бы слушать. Она любила его, конечно любила, очень уважала и восхищалась даже, но она знала, что не всегда отец прав. Может, иногда он и не хотел быть правым. А Совет мог повлиять на его решения, на то он и Совет.
Она боялась и заклинала себя не дрожать, не заламывать руки. Она несколько раз про себя подготовила речь, и когда наконец решила, что может заявить о себе, когда она проигнорировала робкие попытки стражей остановить её, когда вошла в зал, где стояли и сидели члены Совета и её король, все слова выветрились из головы. Было бы легче, если бы Эвиэль не остался за дверью. Или дело было не в нём, а во взглядах, которые на неё обратились. Отец, Воронт, пожилая леди Рассет, господин Рофор, господин Матфель... Она в волнении переводила взгляд с одного лица на другое и не решалась сказать хоть слово.
Одни были просто удивлены, другие заинтересованы. Отец поднялся с места.
– Сейчас время Совета. Элен, пожалуйста, не могла бы ты...
Она так испугалась, что он её прогонит, что начала, но совсем не так, как планировала.
– Я думаю, моё место не здесь, моё место на востоке! – воскликнула она и снова замолчала. Члены Совета негромко заговорили, а она не могла понять, к кому они обращаются: к королю, к ней, друг к другу? Девушка видела лишь глаза отца, его недовольство.
– Ты не можешь! И не должна! – он рассердился, по-настоящему рассердился. – Ты останешься здесь, в столице, армия справится как-нибудь и без тебя.
– Я не говорю об участии в сражениях, ваше величество! Вспомните себя, как вы своим участием смогли поднять боевой дух ваших рыцарей! Вы же не можете сами ехать туда, я знаю, но я могу! – она взглядом умоляла его. Молила всех Прародителей. Только бы он уступил. Только бы уступил. Кровь бурлила внутри, и в её бешеном токе она слышала: туда, нужно скорее поехать туда, нужно отправляться немедленно!
Конечно, она знала, что может не выдержать боя. Она знала только турниры и состязания – испытания, где нет места настоящей ненависти и страху. Она как никогда ясно видела саму себя: девочку, которая взялась за оружие только потому, что физические нагрузки и искусство фехтования помогли спастись от боли потери. Когда её мама была жива, она и думать не думала о том, чтобы учиться драться. Когда же Белегриэль не стало, все сказки мира не могли заставить её слёзы высохнуть, все игры, все сладости были бессильны перед горем. Да, она не смогла бы участвовать в сражении, где всё смешивалось и запутывалось, где нет правил и судий. И нет восторженных зрителей, которые смеются и кричат имена своих фаворитов. На войне невозможно подойти к поверженному сопернику и протянуть ему руку, чтобы помочь подняться.
– Нет! Твоё место здесь! За стенами крепости, за спинами наших защитников! Нет, молчи, Элен. Молчи. Даже если ты не станешь кидаться в гущу сражения, ты всё равно будешь в опасности. Понимаешь? Это не значит, что ты не сможешь пострадать. Не значит, что ты не погибнешь.
– Да и пусть, – вдруг крикнула она, – я не единственный ваш ребёнок. Если я умру, у вас будет достаточно претендентов на трон!
Ирганиус покачнулся и медленно осел. Он прикрыл глаза, пережидая свою слабость.
– Ты понимаешь, что говоришь? Элен? Ты говоришь отцу, что потерять одного ребёнка – не страшно?! – он коснулся своего лба, будто его внезапно настигла головная боль.
– Я склонен согласиться с её высочеством, – вмешался Воронт. Всё это время он наблюдал за ней, мерцая тёмными синими глазами. – Ваше величество, вы не только родитель, вы властитель. Не забывайте об этом.
Элен возликовала: её поддержал такой человек, как Воронт! Отец всегда прислушивался к его словам, он же его друг и соратник, и король должен был его послушать. Но Ирганиус посмотрел на мужчину как на предателя, с болью, с изумлением.
– Выслушайте меня, ваше величество, я прошу вас. Вы и уважаемые члены совета понимаете, что мы не можем позволить себе вести продолжительную войну. Нам как можно скорее нужно или победить, или восстановить мир. Я не стану рассуждать о том, что будет легче сделать. Но я позволю себе заметить, что при таких обстоятельствах всё, что может поддержать воинов, что поможет им выстоять, должно быть использовано. Я ведь не ошибусь, если скажу, что мы мало что можем противопоставить внезапным атакам? Люди, которых называют одичавшими, не строящие городов и знающие леса, ускользают от преследований, их невозможно выследить, найти их стоянки. Они же одновременно и достаточно умны, чтобы тайно выискивать трещины в нашей защите и чтобы бить прямо по этим трещинам. Они изматывают. Вот что они делают. Тактика ведения боя с ними должна быть совершенно иной, а люди не привыкли так бороться, они не могут поймать ветер. Разве я не права?