Совет молчал. Король тоже. Но Воронт встал со своего места и подошёл к принцессе, негромко сказал:
– Ваше высочество, а вот сейчас я попрошу вас нас покинуть.
Элен вышла из зала. Ступая по коврам коридоров, она бродила, не рискуя отдаляться от кабинета, ждала, когда кто-нибудь выйдет и сообщит ей о принятом решении. Сейчас Совет и король, должно быть, спорили. Колени подгибались, движения были резкими и нервными. А кровь всё бурлила, звала её, требовала действовать. Девушка замерла, заметив, что её тень, Эвиэль, утирает выступившую на лице испарину и снимает медальон. Не успев поразиться этому действию, Элен вынуждена была обернуться на хлопок двери. Ирганиус оказался рядом с ней совершенно неожиданно. Болезненно схватив дочь за локоть, он оттащил её дальше в коридор, где никто не мог бы их увидеть.
– Не смей, слышишь, не смей влезать в военные разборки. Поклянись, что не станешь вступать в бой. Поклянись, что если ты окажешься взблизи от сражений, ты не станешь искать славы и почёта, а убежишь. Убежишь так далеко, чтобы никто тебя не достал, чтобы несмотря ни на что ты осталась жива. Поклянись, что мне не придётся оплакивать своего первенца! Поклянись!
Он говорил и тряс её как куклу. Элен боролась со слезами, в глазах отца она прочитала, то, что легло на её плечи невидимым грузом. Она порывисто обняла его.
– Я не умру, я ни за что не умру, клянусь. Папа... Папочка, я обещаю, что вернусь. Всё будет хорошо, я знаю, я.. я чувствую. Я вернусь, я не умру.
Слёзы душили её, объятия отца душили. Он так сильно сжал её, что болело всё: руки, плечи, рёбра. Она чувствовала, как прижимались его губы к её голове, волосам; что он покачивался, как будто баюкал её. Она плакала, потому что чувствовала его страх, его опустошение. Плакала и всё никак не могла остановиться.
Привыкнуть предстояло ко многим вещам. К постоянному вниманию и невозможности спрятаться от чужих глаз, к примеру. С Элен были посланы несколько рыцарей, которые должны были не только защищать её, они должны были удерживать её от неразумных поступков. Они ехали не таясь, чтобы каждый мог видеть её, по безопасным дорогам, чаще перед обозами с продовольствием. Знамя Эллериона всегда было высоко поднято. Два брата, два короля, держали друг друга за руки и высоко поднимали мечи, соприкоснувшиеся остриями, внутри образованного такой позой треугольника зеленела ветвь, густо обведённая чёрной линией – чтобы не терялась на голубом фоне. Элен часто смотрела на изображение, чтобы воспрять духом. Потому что было тяжело привыкнуть к раненым людям, лишившимся рук, ног, израненных, обезображенных.
Она привыкла к запаху немытых тел, привыкла, что не всегда в их остановках удаётся найти время на полноценное мытьё. Её волосы сальными прядями болтались за спиной, схваченные в высокий хвост. От долгой езды болели ноги и спина, кожа чесалась под одеждой. И Элен уже не хотелось смеяться над шуткой про стальной зад. Она постоянно сравнивала эту дорогу и ту, что ей удалось пережить в обществе Джессики и наёмников с запада. Тогда была цель, они могли рассчитать, сколько дней им понадобится для её достижения и возвращения. Конечно, цель была и у этого нелёгкого пути, только она не знала, даже предположить не могла, сколько времени займёт у неё эта миссия.
Элен мужалась. Она ни на что не жаловалась и не затевала разговоров о возвращении, хотя казалось, что именно этого от неё и ждали.
Элен привыкла к снегу, к тому, что иногда они сильно задерживались из-за него в дороге, привыкла к скудной пище. Она понимала, когда её маленький отряд приближался к военным лагерям: отмечала не самый приятный запах испражнений сотен людей, вырубленные леса, струйки дыма от костров. Она черпала силы из своих внутренних ресурсов, расправляя плечи и улыбаясь. И пусть у неё немытая голова, пусть! Потому что не так часто они могли остановиться в городке, гораздо чаше они пережидали ночь в деревушках, где, конечно, были бадьи, в которых можно было растопить снег, но были так же и глинобитные полы, и небольшие печи, и щели, в которые задувал ветер. Пусть Элен обходилась быстрым омовением, и всегда сама участвовала в рубке дерева для растопки деревенских печек. Пусть она часто ела среди смущённых воинов – что молодых, что старых – пресную кашу, сваренную на воде. Но она всегда улыбалась. Через силу, может, не совсем искренне, но постоянно.