Элен думала, что её не узнали, потому что воины всегда хотели хотя бы на неё посмотреть. Ей как раз пришлось проезжать через Ладижку, чтобы добраться до моста, но уже скоро она и рыцари знали: даже если они и доберутся до реки, они не смогут её преодолеть. Вплавь? Нет, не с их поклажей и тёплой одеждой, которая будет долго сохнуть. И делать остановку в лесах и полях, близких к границе не следовало. Оставалось только вернуться и сделать большой крюк.
Элен смотрела в лица воинов, закалённых и совсем юных, и не видела в них веры. В их глазах девушка ясно читала: она сама уедет и будет жить, а они при следующем нападении не выстоят. Оставить пункт нельзя, дальше располагался городок Форнод, и его непременно нужно было защитить: там пересекались пути тех, кто перевозил продовольствие и снаряжение, необходимое войскам. А помощи ждать было неоткуда. Ряды проредила не столько смерть, сколько страх. Люди дезертировали, позабыв о долге. В деревне уже никого не осталось, все бежали. Покинутые домики остались незанятыми, лес укрывал их от взгляда.
– Миледи, у нас мало времени, лучше здесь не задерживаться. Переведите дух и поешьте, а после нам нужно как можно скорее отсюда уезжать.
– Но, Эвиэль, ты же видишь, что они... Ты видишь, какие они?
– Да. Но я должен заботиться о вас.
И на этом любые попытки обсуждения закончились. Рыцари не поддавались, и Элен понимала, что несколько человек не смогут преломить ход событий, они не смогут повлиять на то, что произойдёт. А произойдёт прорыв. И хорошо, если эллерионцы нанесут врагу такой удар, от которого дикарям нужно будет время на восстановление. Тогда войска перегруппируются и на защиту Форнода встанут другие. Это в лучшем из случаев. А все эти люди, погружённые в себя, готовящиеся к смерти, будут убиты.
Обречённость легла на душу могильной плитой. Значит, она уедет. Бросит их. Они уже пережили сражение совсем недавно, даже раненых не успели вывезти, да что там – полевой хирург работал и сейчас.
Элен в бессилии и горе бродила по лагерю, пока не остановилась как вкопанная. Кричал человек. Кричал так, как не кричат живые существа. Никто вокруг не обратил на душераздирающие крики никакого внимания, Элен же бросилась вперёд и чуть не споткнулась о собаку. Плешивая шавка прибилась к людям, и чувствуя царящие настроения, поджимала хвост и низко опускала косматую голову. Элен была слишком напугана криками, чтобы обратить должное внимание на то, что собака эта была до странного упитанна.
А крики раздавались в шатре хирурга. Элен встала недалеко от входа, её всю трясло, а зайти она не смела. Тошнотворный запах убитых, сваленных кое-как в стороне, мешал вдохнуть полной грудью.
– Вы не понимаете, не понимаете, это же мои руки! Руки! Как я... что я буду без них?.. – слышала она надрывный плач. От звука этого голоса разрывалось сердце.
– Ты жив остался, парень, жив. Надолго ли... не знаю. Может, сейчас вас всех как раз и перевезут вглубь страны, – говорил очень ровный безэмоциональный хирург или помощник хирурга.
– Но я калека, я ничего не смогу, зачем мне жизнь?! Я ведь просил вас, – захлёбывался рыданиями голос раненого, – просил, чтобы... Ы-ых... Не надо было резать...
Горестный вой взлетел ввысь, к небу. На небе не было ни единого облака, тепло светило солнце. Ни это небо, ни солнце никто не видел. Элен тоже не видела. Беззвучно текли слёзы, замыливая взгляд, приоткрытый бледный рот хватал воздух. Дрожь внутри усилилась.
– Вот это вынесите, – сказал тот же равнодушный неизвестный.
Двое вышли из палатки, безропотные помощники, такие же бледные, как и трупы. На носилках лежало тело и сверху были наброшены что-то совсем непонятное, сине-розовое и склизкое, сочащееся кровью, и две руки. Отпиленная прямо у плеча исколотая синюшная и раздробленная кисть. Элен проводила взглядом помощников, сваливших ношу там же, куда носили другие трупы и прочие части тел.
Возвращались женщина и мужчина с опустевшими носилками молча, молча, кивками голов, они её поприветствовали, быть может, и не отдавая себе отчёт о том, кого видят. Элен же не могла взглянуть им в лица, её взгляд был прикован к телам.
Она видела, как шавка крадучись, будто виновато, подходит к трупам и украдкой хватает кусок, и тут же бросается к кустарнику, чтобы там его съесть. Это была та самая раздробленная кисть.