– Кто здесь? – спросила девушка и тонкой рукой отвела тёмные пряди. – Это...вы?
– Простите, я не хотела потревожить. Если вы хотите, я немедленно уйду.
– Нет, что вы. Я рада видеть, что вы здоровы.
Торговка заметила, что сама Патриция не выглядит здоровой. Особенно тревожили впалые покрасневшие глаза.
– Простите, я виновата. Если бы я только проявила благоразумие... Простите.
– Разве это ваша вина? Не думайте об этом, прошу вас.
– Мне больно видеть вас такой, – призналась торговка. – Я хотела поблагодарить вас, но мне кажется, что я только утомляю. Вам нужно отдохнуть.
И ей показалось, уже когда она хотела выйти, что Патриция что-то сказала. Берилл остановилась, прислушиваясь. Шёпот. Торговка подошла к постели и склонилась над девушкой. Руки Патриции обнимали худые плечи под покровом одеяла, но она вся дрожала, губы едва шевелились.
– Я... я не слышу, – Берилл присела перед ней, пытаясь разобрать слова.
– Согрей... те... меня...
Белая кожа была холоднее льда.
– Согрей...
Торговка не сумела бы вспомнить, как она оказалась на кровати. Она обнимала дрожащую фигурку. Пальцы герцогини искали тепла, вся она искала тепла, хотя комната была хорошо прогрета, а одеяло было пышным и тёплым, самой согреться у неё не получалось.
Берилл не отпускало чувство, будто она не должна была этого делать, как будто она кого-то обманывала. Патриция очень скоро уснула, холод ушёл. А Берилл было неспокойно. Было горько и тошно от самой себя. Но вот почему, она так и не смогла понять.
Ритуал очищения должен был состояться ночью в большом храме, построенном посреди города. Это было очень красивое здание, всё из цветного стекла в ажурных окнах, без дурацких статуй-громил и "ожидающих". Своды высоко над головой, кружево из камня, мрамор под ногами. Храм был будто поделён на четыре части: пополам его делило возвышение из того же мрамора, вдоль тянулись проходы между скамьями.
– Принято нам, женщинам, садиться в левом ряду от центра. Мужчины сидят в правом, – рассказывала Патриция. – Здесь два входа, тот, через который мы вошли, и в том конце ещё один. Там тоже рассаживаются люди, они как раз будут сидеть напротив нас. Первые ряды занимают, как правило, знатные люди, но иногда в храме собирается так много людей, что даже им приходится стоять у стен.
Берилл поддерживала девушку, боясь, что той снова станет плохо. В храм стекалось так много людей, но толпа вела себя очень тихо и упорядочено: ни толкотни, ни ругани. Но при этом множество взглядов, самых разных. Осуждающие, будто ей вздумалось истоптать дивную клумбу с редчайшими цветами, или, напротив, затуманенные, благостные глаза мерцали в полутьме. Такие глаза смотрели на неё как на недотёпу, осознавшего свою вину и попросившего прощения. Берилл не могла решить, какие взгляды ей нравятся меньше.
Внутри было светлее, но не намного. Пространство освещали только тонкие свечи в длинных чугунных напольных светильниках, короны-охапки этих язычков пламени едва ли могли конкурировать с лунным светом. Ночь выдалась ясная, и как будто бы потеплело. По крайней мере, снег действительно подтаял. Но всё же девушке казалось неосмотрительным со стороны Патриции надевать платье с коротким рукавом – даже локти были видны.
Берилл сидела впереди, в самом первом ряду. Ей не верилось в то, что сейчас начнёт происходить что-то действительно невероятное, но... Всё пережитое оставило в душе сомнения: неужели чудеса и впрямь случаются? Что, если её жизнь тому ещё одно подтверждение? Или же на неё очень сильно воздействовали собравшиеся. Многие плакали, даже рыдали, но тихо, не тревожа друг друга. Это пугало больше, чем сказки-страшилки о мёртвых женщинах, парящих над болотными водами. На возвышении же стоял чан. Берилл заметила его только тогда, когда к нему подошёл мужчина, герцог. Как же они с Патрицией были похожи!
– Сейчас я вас покину, – герцогиня отпустила её руку и поднялась.
Мужчина ободряюще положил руку на стянутое тёмным атласом плечо сестры, кивнул. Патриция повернулась к чану, и теперь невозможно было увидеть её лица. Девушка опустилась на колени, подняла руки. И всё замерло, стихли голоса. Берилл заметила напротив себя Крейза, как будто были ей знакомы две девушки, сидящие позади... Лисентия сидела на той же скамье, но у окна, на другом конце. Берилл так и не решилась поприветствовать её.
В наступившем безмолвии двигались лишь крохотные огоньки свечей. Сколько это будет продолжаться? Это просто мольба, чудо прозрения или успокоения? Никто так и начал петь хвалебные стихи или взывать к Началам. Сколько времени прошло? Пятнадцать минут? Два часа?