– Не хотите присесть? – суровый северный герцог Герец встал за спинку кресла, на котором до их прихода сидел. Он говорил тихо и хрипло, словно был истерзан северными ветрами, и его действительно донимало больное горло. Было неловко принимать приглашение, ведь отнюдь не молодые гости наверняка больше нуждались в мягких сидениях. Уж куда больше, чем Берилл, пролежавшая в постели чуть ли не целые сутки.
– Патриция, – почти умоляюще торговка обратилась к девушке, – хотите присесть? Как вы себя чувствуете? Я уступаю место вам.
С утра герцогиню снова одолела слабость... И всё же восточные владыки выглядели не слишком хорошо. Впалые щёки, бледные губы, тяжёлые веки, которые готовы были в любой момент сомкнуться, нездоровый цвет кожи... Берилл опустила взгляд, чтобы не показаться бестактной. Юбка Патриции зашуршала – она села в кресло, подол устелил ковёр вокруг её ног.
– Ну-ну, откуда такая скромность? Смотрите уж, раз выпала такая возможность, – госпожа Келэйр будто хотела её поддеть, но при этом голос её звучал покровительственно. – Может, вы первая, кто увидит столько правителей Герцогств разом.
– Кое-кого едва ли когда видел хоть кто-нибудь посторонний, – Мольт прикоснулся к плечу супруги стянутой в тёмную кожу рукой. Он, казалось, и не думал снимать перчатки.
– Келэйр по природе своей скрытна, – пояснила Патриция, не смущаясь и не понижая тон.
– Это наша общая природа, – проговорил Герец и закашлялся.
Берилл вдруг почувствовала холод. Как если бы вышла в туманный вечер, ощущение сырости, этой влаги, тяжёлого воздуха были так сильны, что она едва не обернулась посмотреть: вдруг снег сменил дождь, а кто-то открыл окно. Но что было более вероятным – так на неё действовали собравшиеся. Люди с глазами древних стариков. Сколько им было? Берилл не дала бы хоть кому-то больше пятидесяти.
– Какова картина? – спросила Боддонская, южная, герцогиня, глядя на Гереца. Затем пояснила, хотя это было и не нужно: – Результат кровосмешения. Мы все дряхлые, больные и слабые. Мы, наши слуги, наши руки... правые и левые. Я уже и забыла, как выглядит нормальный человек. Прошу, подойдите.
Берилл шагнула вперёд и оказалась вся освещена огнём камина. Тяжёлый взгляд женщины был так же ощутим, как и реальное прикосновение к коже. Торговка чувствовала себя крайне неуютно, она словно оказалась в прошлом, став младше и меньше, и робела перед этими людьми.
– Здоровье и молодость. Как же это хорошо, – Келэйр наконец отвела взгляд, и Берилл невольно взглянула на скромный вырез платья и заметила, что никакого кулона Прародительницы южная герцогиня не носила.
– Не стоит об этом, – Мольт всё же снял перчатки, взору открылась сухая кожа. – Патриция, когда подадут обед?
– Арратс приведёт Симона, когда... – девушка замялась. Её взгляд тревожно обвёл комнату.
– Не надо. Я понял. Герец, я хочу выпить, думаю, ты тоже не откажешься.
В их движениях можно было уловить напряжение. Оба герцога направились к окнам, к небольшому столику с графином и бокалами. В графине плескалось нечто прекрасного бурого цвета. Она сглотнула, поборов искушение навязаться и тоже согреть нутро. Во-первых, это само по себе было бы ошибкой – ей необходима трезвая голова, во-вторых, не стоило забываться, она была не в том обществе, где можно позволить себе вольности.
Патриция мялась и никак не могла разрушить тягостное молчание. Берилл знала, что во многом это связано с ней самой, а вернее с тем, что она могла рассказать. Это тревожило властителей. Очевидно, герцог Арратс хотел дать волю её языку после обеда, чтобы переживания никак не отразились на аппетите. И здоровье.
Берилл заразилась нервозностью своей высокородной подруги и сама захотела поговорить о чём-нибудь.
– Вы не носите кулон, как я заметила, ваше превосходительство.
– Мне показалось, – совсем тихо сказала Келэйр, – вы решите говорить иначе, вы уже обращались по имени к Патриции. Это правило действует во всех семьях.
– Прошу простить.
– Ну что вы. Тем более – это неофициальный приём. Так, разборка среди своих. С вашим участием. Кулон, вы сказали?
Берилл кивнула. Южная герцогиня как раз смотрела в её лицо.
– Это бессмысленно. Мне не быть матерью. Моё тело имеет... множество дефектов. Внутри: в тканях, в крови. Генетика... – она вздохнула. – Так беспощадная природа человека совершает отбор. Чтобы не сделать вид слабым, чтобы этот вид не погиб, больные особи зачастую не могут иметь потомства. Потому что породят они только таких же больных особей, а это приведёт к вырождению. Я не могу иметь детей, вот и кулон не ношу.