Самый ужасный обед в её жизни подошёл к концу. Слуги бесшумно убрали стол, оставив только графины и кувшины, Симон смотрел на гостью внимательными умными глазами.
– Прошу вас, начинайте. Мы будем признательны за детали, подробности. Не спешите.
Она не спешила, но едва ли рассказ занял много времени: в сущности, рассказывать было не о чем. Её удивляло, что Арратс просто не пересказал всё узнанное, это бы так всё упростило, не надо было бы лишний раз вспоминать о Безымянном и несчастной Ланне. Защипало в носу и пересохло в горле, Берилл замолчала и выпила немного разбавленного молодого вина. Владыки восточного континента были похожи на восковые фигуры, у немолодой герцогини дрожали руки, на висках Ренельса проступил пот.
– Это значит, – заговорил он тихо, почти шёпотом, – они могут быть не мёртвыми? Всё это время мы...
– Тихо, – только и сказал Симон. Он больше не смотрел на неё. Совсем не по-герцогски расположил он руки на столешнице и сверлил каким-то обречённо-злым взглядом пустоту.
В волнении Герец поднялся. Мужчина отошёл к окну и ослабил ворот, затянутый лентой. Берилл не могла понять, что именно так могло их поразить, неужели одно существование сотворённых кем-то чудищ было менее устрашающим, чем поведение определённых... единиц. В памяти вспыхнули и погасли холод заснеженных улиц, кровь на земле и слепые глаза, уставившиеся на неё с неземной обречённостью. Да, она упускала всё это время лишь одну сторону вопроса, но немаловажную – этическую. В конце концов, эти твари когда-то были людьми, у которых, может, продолжали жить родные и друзья, горюющие и безутешные, а тут ещё оказалось, что израненные и начинённые железом куски плоти могли сохранять остатки чувств или воспоминаний. А может одновременно и того, и другого. От этих мыслей стало плохо и ей. Ладонь Берилл сочувственно сжали холодные пальцы Патриции.
– Нам нужно крепко подумать и решить, что нужно делать. Очевидно, что так продолжаться больше не может. Мы всё равно очень мало знаем, – подвёл своеобразный итог брат Патриции.
– И что мы можем узнать? Что? Как ещё мы можем действовать? – это был Ренельс.
– Нужно говорить, – пробормотал Симон. – Кричать на весь мир. Попридержали тайну – и довольно, об этом нужно рассказывать не только населению герцогств. Они... они реагируют на свет и тепло. Они могут запоминать и узнавать. Это переворачивает всё, о чём мы знали раньше.
"Что именно?" – хотела спросить она, но голос пропал. Берилл снова отпила вина. Нужно было задать столько вопросов, но с чего начать и как не показать, что тайным для них осталось увиденное в её собственной стране? Чудище на складах, миссия, возложенная на неё королём... Прародители, как же сложно держать всё при себе!
– Почему они отличались? – наконец решилась она спросить. – На корабле чудовища были совсем другими, более звероподобными. Они ведь утонули?
– Не утонули, – сказал Герец, на этом и остановился.
– Скорее, перестали существовать. Несмотря на эти их... части, море не принимает тела, – Симон поднялся с места. – Как вы думаете, почему было объявлено о запрете нарушений морских границ? Мы собирали тела, много тел. К слову, теперь нет никаких запретов. Вы готовы вернуться? Путь свободен.
Произнесённое им было таким неожиданным и желанным, все мысли тут же покинули голову, а на смену им пришли другие – беспощадно сметающие сдержанность. Она вскочила, а ножки стула неприятно и громко заскрипели по уложенным в мозаичный узор доскам паркета. В глазах закружились розово-зелёные мушки.
– Я... я могу уплыть?.. Эллерион...
– Можете. Мы надеемся на ваше понимание и будем признательны, если...
Истошный крик оборвал слова мужчины и заставил всех присутствующих вздрогнуть. Испуганные голоса и топот ног приближались. Берилл чуть не упала, попятившись, но её придержала Патриция.
В тёмное дерево дверей что-то с силой стукнулось, приглушённо сияющие латунные ручки задёргались, и в столовую вбежала невысокая истощённая женщина. Свободный крой ночной сорочки делал её ещё тоньше, седые волосы были растрёпаны, а безумные глаза казались чёрными дырами на сером лице.
– Беатрис! – воскликнул Симон, немедленно шагнувший к супруге. Та схватилась за голову и завыла, заскрежетала зубами. Герцог встал перед женой, пытаясь удержать её руки и не дать безумной выдрать серые ломкие волосы.
– Прошу прощения. Она не должна была побеспокоить нас, – он грозно посмотрел на всполошённых сиделок, вбежавших следом за больной госпожой.