Поднялся нешуточный ветер, металл растёкся по рваным краям туч. Она вдруг поняла, что боится. Это не то всепоглощающее чувство, когда немеют конечности и отчаянно хочется бежать куда подальше сломя ноги. Это страх столкнуться с учителем, урок которого не выучил, или страх перед посещением врача. Особый страх вызывали сеансы массажа. Но, конечно, всё это было полной глупостью. Как бы ни относилась Берилл к потомку Аргасса Великого, далёкому предку достопочтимого Авериса, и как бы царевна ни относилась к ней, всё это не должно было вызывать абсолютно никаких особых чувств. Особенно таких, как страх.
Самоцвет прозвали театром. Хотя на деле никаким театром это место не было и близко. Это была помесь паба, цирка и воплощённого аромата экзотических фруктов. Экзотика – это вообще самое подходящее слово для всего, что здесь происходило, по крайней мере, в глазах её соотечественников. И как всегда и бывает в таких случаях, Самоцвет заполонила элита. Сизый дым в воздухе, из ассортимента выпивки – только вина и виски, полуобнажённые танцовщицы со звякающими побрякушками на бёдрах, ажурные ширмы и рулоны шёлка, ниспадающие прямо с потолка.
Впрочем, ещё больше названный театр напоминал закрытый клуб. Абы как, без платы, не войдёшь, здесь отбор тщательный. Так сказать, определённый финансами. Только ей платить не приходилось никогда. Здесь, в этом небольшом мирке за резными дверями, её почитали наравне с владельцами заведения, в конце концов, оно стало самим собой в том числе благодаря и ей. Всё, вплоть до камушка на напольной мозаике, перевезла в Эллерион она по заказу четы поместья Сергедов, Чейса и прелестной Линд. Которых, к слову, тоже надо было бы навестить и не с пустыми руками, всё-таки они взяли на себя все заботы, связанные с юной Ранит, третьей дочерью Авериса VII, хоть и сочли это за великую честь.
Чтобы вокруг девицы не было шумихи, Берилл же дала слово её отцу – тайна практически абсолютна, девушка была будто наравне с другими прелестницами, искусницами танца. О, в чём она могла бы обойти играючи каждую из них.
Берилл вдруг пришли в голову необычные мысли: так странно, но между Аверисом и Ирганиусом было больше общего, чем могло показаться на первый взгляд. И тот, и другой почувствовали неладное ещё тогда, когда всё было радостно и безоблачно. Потому первый и озаботился защитой своего потомства: старший сын остался при нём, средний, ей помнилось, был отправлен на северные острова, а свою любимицу царь вверил ей, посулив защиту и свободу от пошлин и налогов, что, надо признать, пришлось очень кстати. Видимо, рассказы об эльфах внушали благостное впечатление о её родине…
Ранит была юна и прекрасна, и красота эта была ещё более пленительна благодаря ранней спелости девушки. Ни угловатости и нескладности, ни следа неуклюжести. Впрочем, как царевна могла обладать такими качествами? Она смотрела на всё и вся госпожой, всеобладательницей, с таким непоколебимым достоинством, что иной раз не верилось, что ей всего четырнадцать.
За Берилл, кроме возничего, последовали две смугляночки, укрывшие себя и её отрезом плотняка, благодаря которому Берилл не промокла; сама она, признаться, и не подумала об этой мере предосторожности.
– Позвольте, госпожа, мы высушим у камина. Прошу вас, госпожа, – к ним сразу подбежал раболепный слуга. Уже пропускавший влагу плотняк оказался в его руках, и мужчина, попутно кланяясь до земли, ввёл её внутрь. – Госпожа, вы так изумительно угадали со временем посещения! Великолепная, звезда нашего театра, сегодня соблаговолила выйти к своим поклонникам и исполнить танец. Уже несколько суток она не подпускала к себе никого, мы уже боялись, что ей нездоровится… Вы желаете взглянуть на нашу программу?
– Да, я в предвкушении, – улыбнулась она, в беспокойном движении обернулась к своей небольшой свите – точно ли девушки не забыли ларчики с подарками? Девушки не подвели.
– Что госпожа изволит пить или есть?
Берилл плотнее сжала губы, не позволяя необдуманным словам вырваться на волю. Желание принять в себя что-нибудь крепенькое стоило глушить тут же. Хотя, конечно, она понимала, чем вызвано беспокойство, а вместе с ним и великая жажда его запить. О Белегриэль неприятно было вспоминать. И признавать себе самой, что это действительно неприятно, – тоже. Тут же рождалась вина, а перед хрустально сияющими глазами Элен, юной светлой госпожи, сердце принимало на себя град жестоких игл боли. Правильно ли она поступила, рассказав обо всём, что знает? Совесть успокаивало лишь стойкое убеждение: знание лучше неведения. К тому же ответный добрый жест её невероятно порадовал и, главное, подарил веру.