– Будь они умнее, поняли бы, – бурчал мальчик, особенно обиженный на своего властного отца.
Они забрались в центр буйно зеленевшего кустарника прямо за ароматно цветущей сиренью.
– Только носы задирать и горазды. Вот скажи, что они понимают такого, что не можем понять мы?
Элен валялась на земле, не беспокоясь об одежде, которая непременно запылится и изомнётся.
– Ну есть что-то, наверное. Ты же не можешь сам подстелить кабана и вкусно его приготовить.
– Да я не о том! – он махнул рукой. – Ты о действиях говоришь, а не про понимание в целом. Вот отец говорит, это... "просвещение необходимо для всех слоёв населения"... там... "что пора начать строить общедоступную систему образования"... ну, учения, в смысле. Я что, дурак, что понять этого не могу? А что насчёт кабана, так мне просто окрепнуть нужно. А завалить-то его дело простое.
– Ты приводишь в примеры лишь те темы, о которых говорит господин Воронт.
– Ну и что?
– А то. Помнишь, о чём дядьки в пурпурном спорили?
Он растянулся рядом. Элен видела за скудной зелёной травкой его глаза так близко, что могла сосчитать все реснички, окружавшие синие омуты.
– Да, знаю. О смерти.
– Я подумала: вот глупость. Когда один на другого накинулся, знаешь, как жутко было? Нашли тему. Сами ничего не знают, а как языками чесать, так пожалуйста. Умы учёные, - она хихикнула.
– Верно. О смерти правдиво рассказал бы только мертвец.
На какое-то время они затихли. Гроздья нежно-сиреневого и белого цвета разносили по округе мягкий аромат крохотных цветочков сирени. Над детьми расторопно плёл паутину паучок, шумели листья. Но ветер не касался их в этом маленьком укрытии.
– Или мама, – опять начал Алан. – Вздыхает над книгами, причитает: "ох, любовь какая"!
Элен не могла не рассмеяться, уж очень забавно друг изобразил грудной томный голос женщины.
– И вот так всегда. Я её выйти погулять зову, она ни в какую, – он резко сел. – Знаешь, что недавно было? "Что в этих книжках такого, что ты от них оторваться не можешь"– спрашиваю. А она: "Тебе ещё сложно понять. Вот полюбишь..." И что!? Будто я сейчас не люблю!
Элен тоже села.
– А ты любишь?
Мальчик запнулся, но продолжил так же уверенно:
– Люблю конечно! А ты что, никого не любишь, что ли?
– Это ты не про то. Я про ту любовь, что только между супругами бывает.
Он смотрел на неё, нахмурившись, и с сомнением протянул:
– Что, только между ними?
– Нет, но... Можно же просто так любить, всех, просто потому, что можешь. А есть... Как тебе объяснить? Есть такое, что не любить не можешь.
– Это как? Кто такое сказал?
– Мама. Она сказала, что не может не любить папу. Понимаешь? Я видела, – она продолжила шёпотом, – как они целовались. Они сплетались в одно целое. Алан, понимаешь? Двое в одно.
Она попыталась показать руками, соединяя ладони и переплетая пальцы.
– Ничего это не доказывает. Знаешь, много кто так делает. Скажи ещё, что всё это любовь.
Элен тяжело вздохнула. Конечно, наверное много кто и не любовь вовсе, но как тогда понять? Они переглянулись, и каждому тогда пришла в голову одна и та же мысль. И оба это поняли.
– Хочешь проверить? – шепнул Алан.
– Ну давай, попробуем, – согласилась она.
И они, смешно вытягивая губы, наклонились друг к дружке и неуклюже, на долю секунды, соприкоснулись... и отпрянули, настороженно выжидая – будет ли что-нибудь?
– Наверное, мало, – решила она.
– Ещё раз? А сколько надо?
– Не знаю. Там разберёмся.
И они решились на вторую попытку. Элен просто сидела, прижимая губы к губам Алана, но чувствовала только его тепло и дыхание. Сидели долго, она мысленно дважды сосчитала до десяти. Наконец, они отстранились.
– И что? –спросил он.
– Не знаю, не вышло, наверное.
– Почему не вышло? Вполне приемлемо.
Элен решила довериться оценке друга.
– Ага, неплохо.
Но сейчас, вспомнив это, Элен не могла спокойно смотреть на него. Почему-то... было такое чувство, словно он сейчас тоже это вспомнил. И он так же не смог взглянуть на неё.
Они замедлились у ферм. Запах трупов начал донимать, нужно было сторониться людей. Но цель была близка. Экономили на всём: на еде и на сне, сон замедлял их движение в грозовые дни, а еда навевала желание вздремнуть. И вот тогда велик риск отморозить себе что-нибудь. К тому же, почва уже превратилась в грязевое болотце. Кони двигались медленнее, увязая копытами в этом месиве.