– Ты человек, – упорно повторяла королева.
– Сделаю так, как хочу, – она боялась, что накричит на неё. Даже сейчас, когда дыхание прерывается от гнева. Эльфийка медленно повернулась к ней боком, открывая взгляду свой светлый светящийся профиль.
– Почему?
– Я хочу этого! Эта мечта, Белегриэль, я хочу претворить её в жизнь!
– Мечты на то и мечты, чтобы оставаться плодом фантазии.
Берилл хотела убежать подальше от этой мраморной статуи, что подменила собой её друга, но Белегриэль так быстро оказалась перед ней, схватила за плечи, и быстро-быстро заговорила.
– Ты ещё мала, ты дитя, ты не понимаешь... Я не виню тебя, это не твоя вина. Неразумница, к чему опасные затеи? Живи, как они живут. Есть то, что ты не преодолеешь, Берилл.
Она вырвалась, плечи жгло от следов ногтей, мелких царапинок.
– Ты понимаешь вообще, что говоришь? Понимаешь?! Где мудрость, где понимание, которое вы сами себе приписали? Если бы не стремления, желания, амбиции, мы, люди, жили бы в шалашах и питались плодами с близрастущих деревьев. И дохли бы зимой, потому что огонь же тоже опасен, а? И в нём сгореть можно! Как тебе такие мысли?
Белегриэль молчала, глядя на неё расширенными глазами.
– Что-то ты не рада моим соображениям, я смотрю. Мой замысел – не бесплотная химера.
Плечи чесались, Берилл вцепилась в них так сильно, что из лопнувшей кожи могла пойти кровь, да только не важно это, лишь бы унять этот зуд.
– Слышишь, Белегриэль? Мне всё равно на то, человек ли я, хрупка ли я! Плевать и на то, что... я не бессмертна. Я знаю. Я плыву.
А зуд всё не прекращался, её кожу что-то разъедает... Она не может коснуться себя и пальцем. Почему? Она раздражённо глянула вниз, да так, что заслепило глаза, и увидела свои запястья, удерживаемые стальной хваткой.
– Госпожа, надо потерпеть. Пожалуйста, тише, оно должно помочь, – её держала Люсиль. Ланна стояла над Берилл с горшочком в руке, из которого она зачерпывала мазь и натирала ею теперь грудь больной. Тут же запылало там, где прикасались к коже её пальцы.
– Ещё нужно будет натереть спину, – предупредила она. – Только позже.
– Госпожа Берилл, вам так плохо? – страдающе-участливо спросила Люсиль. Её пальцы подрагивали от напряжения.
– Хр-шо... Пусти, не буд.. ду трогать.
Голос как несмазанные ржавые петли. Люсиль разжала пальцы, а Берилл просунула руки под поясницу, чтобы не искушать себя лишний раз.
– Всё. Нужно подождать. Я спущусь, отварю пятый состав... Когда перестанет чесаться, можно будет смыть, но после накрыться получше.
Берилл встретилась с небесным взглядом и кивнула благодарно, как только могла. Лицо травницы из сосредоточенного сделалось смущенным и виноватым. Она вышла.
– Если вам что-то понадобится, я здесь, – помощница сидела на низком табурете возле кровати.
– Люсь..и-иль...пого..ври с омной...
Девочка приблизила лицо, вслушиваясь.
– Не хчу... провалить... ся снова-а...
– Да, конечно. Не говорите, слушайте... О чём же... Я... Дайте подумать, – Люсиль прикрыла глаза, потом открыла. – М-минутку... Что было бы вам интересно... Что-то... Госпожа?
Берилл выпростала руку, чтобы коснуться перепуганной девочки.
"Что угодно. Говори со мной".
Иногда ей правда казалось, что Люсиль читает мысли. Девочка выдохнула и начала:
– Коренное население островов любят ритуалы. Их жизнь – сам ритуал. Они одевают шкуры зверей и целиком уподобляются им. Они приравнивают их к своим Началам.
Она говорила о вере разрозненных сообществ, обитающих в нейтральных землях северных островов. Стоило ли удивляться? Девочка родилась там.
– В ночи они погружают черепа своих символов себе на головы и мажут руки и ноги глиной. Если зверь хищник, берут рыжую и красную, если питается травой и листьями – серую и зеленую. И живут они как звери, воют и рычат, позабыв человеческую речь. Иногда убивают друг друга, когда встречаются охотник и добыча. И только в это время им разрешено зачинать потомство. Лишь уподобляясь зверям, они приближаются к своим богам. А днём они разводят костры, говорят, строят. При свете солнца они никогда не нападают друг на друга.
После бесконечных растираний, горький настоек и грелки с углями у ног пришёл момент сладкого возрождения. Все эти трогательные и смущающие заботы девочек о ней, доброта Ланны и немного свежего воздуха, всего этого сполна хватило для приличного самочувствия. Герцогиня Ариантийская, кроме забот о самой Берилл, не пожалела усилий для комфорта экипажа всего судна. Такая вот добрейшая, чистейшая Её Милость. Когда торговка думала об этой особе, кто-то невидимый и противный словно щедро сыпал ей за шиворот мелких букашек. Она не понимая такой щедрости, и, конечно же, она была на стороже. И не зря.