– Будь вы там одна, то непременно остались бы, верно?
Берилл не надо было смотреть на неё, она и так знала, что черноволосая дева взволнована даже больше, чем она сама. Возможно, если бы Берилл была одна там, то подумала бы, это совершенно точно, что ей показалось, что это почудилось из-за желания прикоснуться к неизвестному. Но ровно то же самое слышала и Патриция. Что это? Человек. Зверь или птица такие звуки не издают.
– Конечно.
– Не жутко?
– Жутко интересно.
– Не надо, – Герцогиня поднялась, прошла к ней. Шаль спала с плеча, распущенные локоны змеями сплетались за спиной. – Вы же не хотите погибнуть во цвете лет.
– Не хочу. А вы верите? Во всё это?
Какое бледное лицо с горящими чёрными глазами! Очень печальное лицо.
– Я прошу вас, оставьте это. Если вас так терзает... желание постичь... я верю, есть вещи, которые невозможно объяснить человеческому разуму.
Что-то царапнуло внутри. Что-то не так. Да что же не так?!
Берилл рассматривала девушку и не могла понять собственных чувств. Но как может она её ослушаться? После заботы и доброты, её внимания к ней?
– Обещаю вам внимательнее относиться к собственной сохранности.
Торговка ощутила ледяное прикосновение, то пальцы Патриции коснулись её руки.
– Спасибо.
XV. Сила веры и чувственные открытия
Сложно сказать, из-за чего приходят предостережения из будущего. Предвидение – это такое особо развитое предчувствие вкупе с особым умением чувствовать мир. Элен это знала, как знают дети, что есть сырое мясо невкусно, не очень полезно, само по себе проблематично. Знают, потому что им так говорят родители. Конечно, маленькая Элен спрашивала и отца, и мать об отличительной эльфьей черте, ей было интересно, а почему вдруг о её бабушке, которую она и не видела никогда, так много говорят. Ей рассказывали, но не объясняли. И вот сейчас, пережившая несколько ужасных снов, в которых она почти умирала, она не могла не связать воедино эти чрезвычайно реалистичные видения с проблемой Берилл.
Она упорно продолжала думать, что это просто проблема. Не смерть.
Только опустошающее чувство потери, разъедающее чувство страха и страшная боль, они опять вернулись, не спрашивая о надежде, не беспокоясь о предстоящем серьёзном разговоре и его последствиях, заставляющие глаза слезиться и желать пробуждения. Которое не наступит. Сны окончили водить свой хоровод вокруг её мучимой болью головы, но это никак её не ободрило. Она везде искала одиночества, избегая любую компанию, даже бедного немого Серента. И боялась признать себе, что оплакивает друга.
Стражи расступились. Элен думала, что побоится говорить с отцом, что сгорбится под его суровым взглядом, думала, что он решит запереть её или как-то ещё наказать невозможностью действовать. Хотя как ей теперь определить новое направление, кто ей поможет?
– Элен, – Ирганиус стоял спиной к дочери. Один в своём отвратительном кабинете. Дверь за её спиной захлопнулась, и принцесса подошла к первому же стулу, села. Её восприятие было таким сухим и блеклым, такими были и её движения, и мысли. – Ты, моя старшая дочь, моя наследница, растоптала моё доверие. Обманула меня, одурачила. Запомни: то, что ты сделала – это омерзительно. Вступила в тайный союз, решилась на выходку, которая могла стоить тебе жизни, тебе и людям, которые решились за тобой последовать. Ты просто права не имела поступать подобным образом! И это не говоря о последствиях вашего вмешательства, которое едва ли сами Прародители могут просчитать. И я хорош, всё произошло прямо у меня под носом!
Он резко повернулся и разгорячённо хлопнул по столу ладонью.
– Но я даже подумать так о тебе не мог! Я даже представить бы не решился, что ты решишься на подобное, что рискнёшь!..
– А ты бы больше молчал.
Отец смертельно побледнел. Его лицо исказилось, превратилось в жуткую маску бешенства.
– Ты – глупое дитя! Это не игрушки, не развлечения! Это не рыцарское поле, где взаправду нет врагов, одни друзья, соратники, которые бьют не на поражение!
– А для чего ещё они нужны, эти ежедневые занятия, упражнения? Писать трактат, чтобы упрятать в стол? Это нелепо, – она не смотрела на него, только краем глаза видела его фигуру. Кажется, он успокаивался, а уж из-за её спокойного тона или из-за того, что не умел сердиться на дочь, – это уже не имело значения. – Я не могу сидеть на месте сейчас, любое действие лучше бездействия.