– Я не могу сказать. В книге ничего не было ни о нас, ни о них, – Патриция встретилась с позирующей торговкой взглядом. Взглянула прямо, не пытаясь скрыть печаль в тёмных глубинах влажных глаз.
– Незачем сейчас об этом. Можно сменить позу. Берилл, может, вы ляжете? Да, на бок, – на этот раз Дели не стал никуда перемещаться. – Я думаю, мы лишь огорчим себя, если продолжим. Мы не в прошлом, не можем проверить написанное, не можем повлиять уже на воды, заполнившие землю, что раньше была сушей. Не можем предотвратить войны между драконами и магами. У нас от тех событий осталась лишь черта – новый временной отсчёт. И будет с нас.
Но Берилл не могла не думать об этом. Люди. Что могут люди? В чём их сила, в чём их ценность? Что они такое? Что отличало их Прародителей от Прародителей других народов? Что-то ведь должно быть. Иначе... что они в этом мире? Не могут покорить время, не могут влиять на свою плоть, не могут управлять пространством. И как люди мало живут...
Вслед за этими мыслями пришли новые, странные. Ведь, если она не ошибается, с Белегриэль в Эллерион пришли десятки эльфов, но они все вернулись, остался лишь один. Почему же? Видимых причин не было, но если... Если провидица Тауретари хотела, чтобы на её внучку влияли только люди? Что, если всё это не просто так, если она сама отдала приказ другим эльфам возвращаться на их территорию?
"И что же, Берилл? Почему ты вдруг решила, что это важно? Что ты... что я сейчас почувствовала?"
– Вам нехорошо?
От неожиданности торговка подскочила на месте. Рядом с софой стояла Патриция.
– Нет... нет, я просто задумалась, – Берилл снова легла, успокаиваясь. Сердце билось быстро, она даже слышала его биение, чувствовала пульсацию во всём теле.
Вдруг Патриция наклонилась очень низко, чем заставила торговку окаменеть, но она быстро распрямилась. Всего-то и хотела, что поправит кудрявые пышные волосы, укрывшие плечо.
– Так лучше, – сказала герцогиня, но вдруг замялась и неловко вернулась к своему месту.
Ощущение сладкого ужаса вдруг пробрало до костей. Как если... как если бы она ступила на мёртвую землю с вырытыми могилами, а вокруг неё метались бы сгустки света. Берилл вперила взгляд в одну точку, в ножку стула, пытаясь отвлечься от навязчивых ассоциаций рассматриванием вполне реального объекта. Но услышанные в детстве слова песенки-пугалки всё не покидали её.
Не смей за порог по ночам выходить!
Как светлячки, души будут скитаться.
Обмануть, закружить, заворожить!
Заманить тебя они будут стараться.
Там, в темноте, ждёт сосуд каждой крохи,
Встают из земли - пустоты в глазницах
Мертвецы, что роняют тяжести вздохи,
Жизнь твою разберут по крупицам.
Так берегись, человек, пусть ты духом отважный!
Ведь не хочешь же мертвый удел волочить
В пустоте и в печали, в могиле той влажной...
Не смей за порог по ночам выходить!
Странно, думала она, речь шла вовсе не о смерти, так почему она сейчас вспомнила о детских страхах? Верно, быть может, говорят люди: истинные страхи живут столько же, сколько живёт и человек, и чем раньше они родились, тем сильнее их власть над душой. Но это нужно просто понять, осознать. Это лишь старые истории, а за окном царствует вовсе не ночь, там светит солнце. Все страхи – пустое.
Берилл удалось убедить себя, и она даже задремала на этих волнах самоуспокоения. Но скоро загремели стульями, Дели Клейт с сожалением оставил уголь и бумагу. Время близилось к ужину, пора было прекращать этот урок анатомии. Берилл с трудом поднялась и зашла за ширму, чтобы одеться.
К ней забежала умница Келла, и благодаря её участию с платьем вскоре было покончено. Девушка ещё успела всунуть в руки Берилл конверт – письмо Люсиль. Торговка даже выходить не стала, сразу вскрыла плотную бумагу и прочла отчёт. Хорошо, хоть где-то им удаётся контролировать ситуацию. Гильдии Фамен и Кастерса, как она и предполагала, не остались в стороне и теперь предлагали свою помощь. Люсиль уже начала от её имени договариваться о перевозке людей в Эллерион, когда наконец станут доступными морские пути.
Вокруг всё наполнилось светом: это открывали окна, завязывая золотые жгуты портьерных канатов с пышными кисточками ниток на глухой ткани. А Берилл подавила смешок, потому что в конце письма, рядом с подписью, была нарисована рожица, подобная той, которой Берилл в детстве украсила свою книгу. Которая теперь сгорела на Безымянном. Улыбка тут же сошла с лица.
– Вам нехорошо? – холодные пальцы коснулись её плеча. Герцогиня участливо заглядывала ей в глаза. – Вы очень бледны. Нельзя было вам позировать, вам всё-таки было холодно. Плохо... Вы недостаточно окрепли.