Полибий постоянно обращает внимание на объективность, забывая о ней лишь тогда, когда говорит об этолийцах или Персее, которых ненавидит. «Истина для истории, – пишет он, – то же, что глаза для животных: если их вырвать, животное становится бесполезным». Он так далеко заходит в своей заботе об истине, что почти не использует реконструируемые речи исторических деятелей, что было обычным явлением для греческой историографии.
И все-таки Полибий всегда присутствует в тексте, часто прерываемом отступлениями, полемикой, в которых он теряет свою беспристрастность. Постоянно судящий и критикующий, движимый иногда странной суровостью, он далек от презрительной бесстрастности великого Фукидида. Чрезвычайно важным является вопрос о его отношении к римлянам. Его даже упрекали в сотрудничестве. <107>
Очевидно, на Полибия произвело сильное впечатление то, что открылось перед его взором в Риме, и он не скрывает своего восхищения этим мудрым, терпеливым, серьезным и энергичным народом. Но затем его пыл несколько поостыл. Он заметил то, как грубо римляне разрешали конфликты, заметил и угрожавший Риму кризис, предвидя его упадок.
Форма – слабая сторона творчества Полибия. У него отсутствовали воображение и эмоции. Он не умел живописать и продемонстрировал склонность к трудным для понимания, абстрактным терминам. Современный критик сказал о нем без особого преувеличения, что его можно читать на любом языке, кроме его родного. В этом он был одинок среди талантов, озабоченных тем, чтобы нравиться. Полибий прежде всего стремился понять, объяснить, убедить, что он и делал с такой глубиной, что остается для нас одним из самых основательных историков античности.
Бесстрастие мудреца и аппетит ученого
Философские кружки
Во времена Платона и Аристотеля философия была настолько блистательна, что после них казалась обреченной на застой. Тем не менее на протяжении всей эллинистической эпохи она оставалась одной из самых живых ветвей греческой мысли. Не только сохранились и получили дальнейшее развитие традиционные теории, но и появились оригинальные, глубоко трогавшие элиту мысли.
Обязательной для философа стала дисциплина. Никаких отшельников, напротив, хорошо организованные школы со своими традициями, помещениями, руководителями (сколархами) и, естественно, еретиками. Как ни парадоксально, но даже киники подчинялись этим правилам. Учитель на своих семинарах продолжал учить последователей не столько чтением теоретических лекций, сколько ежедневными беседами. Философ становится определенным типом профессионала, ученым, все более отдалявшимся от обыденности жизни.
Хотя в каждом значительном городе были свои философы, которые совместно с риторами обеспечивали то, что <108> можно назвать высшим образованием, Афины оставались самым крупным центром философской мысли, где находились наиболее знаменитые школы и формировались новые теории.
Традиционные школы
Большинство школ, существовавших в IV в. до н. э., остались и в более поздний период. Наиболее своеобразными из них являются киники, для которых характерны полный материализм, отказ от уважения общепринятых норм поведения, общение с самыми сомнительными элементами общества – портовыми грузчиками или проститутками.
На первых порах быстро развивался Ликей во главе с Феофрастом, который был прямым последователем Учителя, отвергавшего метафизику ради более точного наблюдения фактов, в частности в области ботаники и метеорологии. Его работы дошли до нас в отрывках, в основном «Характеры», которые, судя по всему, являются фрагментами «Поэтики» – модели, предложенной для обучения поэтов.
Школа Платона испытывала новый подъем с Аркесилаем Питанейским, сколархом платоновской Академии (с 268 по 241 г.). Он был блестящим оратором, посвятившим себя исключительно устному преподаванию, и основателем так называемой Средней академии. Он проповедовал вероятность, теорию, которая в противоположность стоицизму имела целью лишь поиск наиболее правдоподобного, наиболее возможного. Во II в. до н. э. Карнеад систематизировал учение. Он известен в основном по посольской миссии, которую осуществил в Риме от имени афинян (155 г. до н. э.) с двумя другими философами – стоиком Диогеном и перипатетиком Критолаем,– и успехом, смешанным со скандалом, на его лекциях {60}.
Хотя Карнеад ничего не написал, он был одним из самых глубоких мыслителей эпохи. По его мнению, нет никакой возможности отличить истину от ошибки; надо прокладывать дорогу между абсолютным сомнением скептиков и великими гипотезами стоиков. Таким образом, он исповедовал позитивизм, очищенный от метафизики л вдохновленный умеренным платонизмом. <109>