Площадка оказалась из новых. Двадцать лет назад на ее месте располагался колхозный рынок с рядами прилавков, где можно было вдоволь наугощаться грушами, персиками и прочей вкусностью.
Платон заранее со всеми местными договорился. На входе в концертный зал «бэдламовских» технарей встретил администратор, показал помещение, куда следовало разгрузить технику, передал ключи от него, провел по партеру и за кулисы. Разгрузили и отпустили микроавтобус. Проверили местное освещение и акустику. Состояние их оказалось вполне удовлетворительным – пипл схавает. Подключать свое железо решили после обеда, все равно до концерта времени еще вагон будет.
– Ну что, все в ажуре, – сказал Зяма, когда закруглились. – Поедем и мы заселяться. Или ты еще вчера?
– Я еще вчера. Но тебя в гостиницу отвезу, чтобы плутать не пришлось.
– А ты?
– Я попозже подъеду, у меня тут еще одно дельце нарисовалось. Не волнуйся, на обед не опоздаю.
– Да я и не волнуюсь, – вечно меланхоличный Зяма неожиданно заржал. – За все годы нашего с тобой знакомства не припомню такого, чтобы Максим Коробов опоздал на обед.
– Как полопаешь, так и потопаешь. Правило известное еще нашим предкам.
Смех Зямы показался ему чем-то выбивающимся из привычного круга вещей.
Впрочем, тот уже перестал ржать и погрузился в привычное унылое созерцание окрестностей.
Его молчание было на руку – Максим вновь принялся раздумывать, как ему поступить с Леной. Но за те недолгие минуты, пока «альфа» катила до гостиницы, так ни на чем окончательно и не остановился. Поговорка «И хочется, и колется» полностью описывала его душевное состояние.
Возле входа в «Приморскую» Зяма очнулся от созерцания:
– Ну, я пошел.
– Двигай по холодку.
Звукорежиссер, взмахнув рукой, скрылся в дверях.
А Максим решил, что сейчас, пожалуй, самое время отправиться за новыми котлами.
Некоторые, наверное, посмеялись бы над его причудой, но с неработающими часами он и в самом деле чувствовал себя едва ли не голым.
Короче, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало…
В былые годы на ближней улочке, параллельной набережной, располагался часовой магазин, небольшой, который обслуживался всего одним продавцом. Помнится, там работал известный всей округе Семен Розенберг, которого звали тогда просто Сема. Вот только пережил ли магазинчик времена перемен?
Путь от «Приморской» до нужного места тоже оказался недолгим.
Выяснилось, что магазинчик никуда не делся. Даже вывеска осталась прежней – с циферблатом знаменитых «командирских». Более того, и Сема никуда не делся, хоть и постарел на четверть века. А еще, скорее всего, он теперь и владеет этим магазинчиком. Ведь каждый, кто хотел, получил свою долю общенародной собственности. А Сема наверняка хотел.
Когда Максим вошел внутрь и звякнул сигнальный колокольчик, старик тут же выдвинулся откуда-то из магазинных недр. Гостя он не узнал – все-таки рок-музыка не входила в сферу интересов старого еврея.
– У меня часы сломались, – сказал Максим. – Остановились вчера. Хоть и фирменные. И года не отходили.
Сема печально покачал головой:
– Плохая примета, молодой человек. Но если вам нужен ремонт, то я этим теперь не занимаюсь. Глаза не те стали, увы. Если же новые купить решили, выбирайте. – Он сделал приглашающий жест к витрине.
Выбор предлагаемого Семой товара оказался довольно богат. Правда, ценников при часах не имелось.
Максим некоторое время изучал коллекцию. Старый еврей терпеливо ждал.
– Вот эти, пожалуй… – Клиент постучал пальцем по стеклу. – Какая у них гарантия?
– Тридцать лет, – сказал Сема, улыбаясь. – Но она вам не понадобится.
– Почему? – машинально удивился Максим.
Похоже, старик даже не заметил, насколько двусмысленно прозвучал его ответ.
– Это Швейцария, – в голосе Сёмы прозвучало явное почтение, – они вас переживут.
– Нет, – сказал Максим. – Мне лучше те, которые я переживу.
– Тогда возьмите вот эти, корейские. Марки «Романсон». Пару-тройку лет отходят. И совсем дешево.
Названная стариком сумма и в самом деле оказалась невелика.
Через пару минут Максим покидал магазин с новыми котлами на запястье. Взявшись за ручку двери, он оглянулся.
Старый еврей смотрел на него с улыбкой, но в этой улыбке не было никакой радости от удачной продажи залежалого товара.
Когда Максим вернулся в «Приморскую», Герыч валялся в номере, на своей кровати, и курил.
В пепельнице набралось уже с десяток хабариков.