Священника поблизости не наблюдалось. Наверное, усопшего отпели еще в морге южноморской больницы. А может, читать молитвы по столь отъявленному грешнику не нашлось желающих среди священников… Хотя это вряд ли – кошелек Платона преодолеет любую принципиальность.
Бабло побеждает и не зло…
Присутствовала на церемонии компашка людей, по лицам которых можно было сразу понять: провинциальные музыканты. Взгляды, что они бросали на столичных знаменитостей, были достаточно красноречивыми. Зависть трудно замаскировать под печаль. О, и Бард среди них. Спасибо, приятель, что приехал проститься! Тебе-то я ничем не успел помочь…
А вот и друзья-серферы.
Проходя мимо них, Максим услышал, как юный Дель Пьеро, наклонившись к старому серферу, сказал:
– Дядь Дим, можно я доску дяди Максима возьму? Он мне завещал Сюзи, просто не успел тебе сказать…
«Точно, его же Димкой звали», – вспомнил Максим, но даже не остановился.
Из всех присутствующих его по-настоящему интересовал только один человек. И он нашел ее.
Лена стояла чуть поодаль от основной группы прощающихся. Рядом никого не было – будто избегали, в рот им компот. Правда, Леха Севас с изрядно подурневшей Анькой Сапрыкиной торчали совсем неподалеку.
Максим подошел к Лене со стороны спины. Подождал пару секунд и положил голову ей на плечо. А потом и вовсе обнял. Как в юные годы.
Эх, раньше были времена, а теперь – мгновения…
Лена чуть вздрогнула. Обернулась. Никого не обнаружила. Однако явно что-то почувствовала, потому что поежилась, словно ей за шиворот кинули льдинку.
Между тем церемония прощания началась. Подобравший подходящее моменту выражение лица Платон произнес короткую пафосную речь.
Максим его не слушал. Как и всех остальных выступавших.
Его вообще ничто теперь не волновало. Разве что Лена, да и то не так сильно, как он ожидал, когда подъехал к кладбищу. Судя по всему, Элвис и тут не обманывал – чувства быстро покидают умершего. Вот и хорошо – процесс пошел, самое сложное уже позади…
Речи продолжались еще с четверть часа, скорбные и подчеркнуто проникновенные. В любви и уважении к усопшему признались даже те, кто при жизни относился к нему враждебно. Уж Максим-то таких прекрасно знал. Не мальчик…
Он рассматривал присутствующих, пытаясь запомнить всех, кто не поленился прилететь сюда, за тридевять земель. Некоторые должны были сейчас находиться в другом конце страны.
Однако лица и фигуры почти сразу исчезали из его памяти, оставалось только мутное желание понять неведомо что.
Наконец прощальные слова иссякли. Присутствующие выстроились в очередь и цепочкой потянулись к умершему, касаясь кто плеча, кто края гроба.
Когда очередь тоже иссякла, Платон кивнул похоронной бригаде, и гроб начали заколачивать. Лена, отойдя от могилы, горько заплакала.
– Не плачь, – сказал ей прямо в ухо Максим. – Мы еще встретимся. Жаль только, что к тому моменту мне все уже будет совершенно безразлично.
Он подумал, что многое бы отдал за то, чтобы ко дню следующего свидания остаться небезразличным. Но что возьмешь с мертвого? Даже жизнь забрать в качестве залога уже не получится.
Лена его не слышала. Лишь еще раз вздрогнула и оглянулась.
Но он продолжал говорить, рассказывая ей о том, что, кажется, был полным глупцом – и раньше, и потом, и даже после здешнего гастрольного концерта, когда едва не позвонил в домофон, но в последний момент решил отложить встречу на завтра.
Завтра, которое так и не наступило.
Как, помнится, сказал Воланд у Булгакова? Самое страшное не в том, что человек смертен, а в том, что он внезапно смертен… Кажется, так.
И события этих дней стопроцентно подтвердили правоту классика.
Интересно, а есть ли здесь, в преисподней, персонаж, играющий роль булгаковского Азазелло? Тот, помнится, был рыжим, маленького роста, с желтым клыком и бельмом на левом глазу… Нет, такие пока не встречались. Ни дядя Сережа, ни Элвис и близко непохожи.
Гроб опустили в могилу, к счастью, не уронив. О крышку застучали комья земли, сбрасываемые прощающимися. Лена, продолжая плакать, подошла последней.
Могильщики зарыли гроб и накидали на получившийся земляной холмик венки и цветы с оторванными стеблями. В изголовье могилы воткнули деревянный крест, к нему прислонили фотографию в металлической рамке под стеклом, поставили стопку водки с куском черного хлеба. Откуда-то появились картонная коробка с другими стопками, пустыми, и два полиэтиленовых пакета, из которых желающие принялись добывать пирожки. Платон, открыв бутылку, разливал водку тем, кто не был за рулем и желал помянуть усопшего.