– Ты ничего не можешь изменить. Кроме своей прически. – Элвис деловито и с любовью провел пятерней по своей лысине. – Сто раз уже объяснял, скоро язык заболит. Но есть кое-какая возможность…
– Тоннель в мир живых?! Я так и знал!
– Ну, не то чтобы тоннель. Но есть, в общем… типа лазейка. Ты не должен был это узнать ни в коем случае. Все это… не совсем легально. А в аду с нарушениями очень строго, это я тоже говорил. Но жалко мне тебя стало, вот я, рискуя своим положением в обществе, и условился, с кем требуется… – Он развел руками. – Да, старик, у меня дефект. И это я говорил. Мне всех жалко. Из-за этого я всю жизнь мучился. Умер и все равно мучаюсь, чтоб меня черти взяли!
У Максима закружилась голова.
– Спасибо, друг! – Он не выдержал, вскочил с табурета и бросился обнимать Элвиса. – Спасибо тебе! Век не забуду!
Элвис быстро отстранился от него:
– Не надо нежностей. Терпеть ненавижу! Торопись давай! Через четыре дня вся эта любовная суета, мой друг, – он поэтично вздохнул, – станет тебе абсолютно по барабану. Так что поспешай!
Вся троица продолжала торчать в баре. Правда, пива никто не пил. В том числе и рэпер. То ли обпился уже, то ли не хотел отвлекать друга.
Даже дядя Сережа перестал протирать посуду и скрылся в подсобке. Возможно, решил покемарить немного, возможно, тоже не хотел маячить перед носом.
– Летчик сказал: отыщи старый ключ, – прошептал Максим в очередной раз, затягиваясь сигаретой. – Вот только что именно он имел в виду? Какой такой старый ключ? Настоящий? Или что-то другое, скрывающееся за этим словом?
Раздавил окурок в пепельнице. Там лежало уже больше десятка скрюченных желтых фильтров.
Вкуса табака он совершенно не чувствовал, однако знакомое занятие определенно помогало вспоминать.
Вот только ничего пока не вспоминалось.
Элвис и Бакс сидели за соседним столиком и тоже курили. На их физиономиях жило огромное желание помочь другу, но сейчас они были совершенно бессильны. Видимо, и в преисподней чужая память недоступна.
– Давай! Давай вспоминай! – велел Элвис.
– Давай, бро! – эхом отозвался Бакс.
Максим прикурил очередную сигарету. И вновь принялся вспоминать.
Ему семь лет. Он на уроке в музыкальной школе. Учительница Марья Ивановна, строгая, в старомодном сером платье с длинными рукавами, со старомодной же гладкой прической, внимательно следит, как он выписывает в тетрадке ноты.
Ноты – фигня на постном масле. Подумаешь, кружочки с палочками! Флажки, штили и головки… Главное нарисовано перед ними, слева. Аккуратно выведенный скрипичный ключ. Когда ты пишешь его, главное – чтобы начальный круглый вензель находился центром точно на второй линейке нотного стана и целиком помещался между первой и третьей. Максик давно уже освоил все это – что и показывает учительнице.
Марья Ивановна хвалит его. Потом роется в своей, старомодной же, сумочке и достает оттуда небольшую металлическую коробочку с разрисованной крышкой. На крышке – разные ягоды и надпись «Монпансье леденцовое».
Максик замирает в ожидании. А когда коробочку открывают, он долго выбирает маленький леденец – боясь прогадать и взять не самый вкусный.
– Вспомнил? – с надеждой спросил Элвис.
– Вспомнил. Скажи-ка, ад не отличается от реального Южноморска?
– Твой – да, старик. В основном.
Максим опять раздавил окурок в пепельнице, выскочил из бара, не оглядываясь, выбежал на пустую улицу. Стремительно пролетел по старым знакомым кварталам.
Ага, вот она, городская музыкальная школа из далекого детства, красное кирпичное трехэтажное здание, самое начало жизненного пути, по которому довелось пройти до самого конца.
Однако школьная дверь оказалась заперта. Ее, помнится, всегда запирали после начала занятий. Чтобы опоздавшие нажимали кнопку звонка и получали дежурный нагоняй от Анны Ильиничны, с утра до вечера сидевшей на страже возле гардероба, заполненного верхней одеждой и полотняными мешками для сменной обуви. Воспитательную беседу Аннушка всегда заканчивала одним и тем же словом.
Лоботряс!
И добавляла: «Придется твоих родителей огорчить, уж извини!»
Но опоздавшие ученики знали и запасной путь в темницу знаний, воспользовавшись которым можно было обойтись и без этого слова, и без ненужных родительских огорчений.
Доводилось, разумеется, не успевать к началу занятий и маленькому Максику.
Жизнь ребенка в этом смысле ничем не отличается от жизни взрослого. Разве что бодуна не бывает…