Максим встал с кровати, обошел эту сладкую парочку, приблизился к окну и чуть приоткрыл самопальную штору. В номер проник свет солнечного дня. Однако парочка не проснулась.
Максим снова посмотрел на циферблат. И ужаснулся – было без десяти минут полночь. Дорога от кровати до окна заняла почти четыре часа. Или он, сам не заметив, тоже придрых на некоторое время.
Это уже не имело никакого значения. Была самая пора сдаться, выставить из номера этих придурков и по-настоящему лечь спать, рассчитывая на то, что утро вечера мудренее и в аду.
Он опустил штору. В номере опять стало потемнее.
Но тут нахлынули новые воспоминания, от которых он напрочь забыл о временной просрочке.
Утро после ночи, которую он провел не в зале с дедушкой, а в спальне родителей. Именно туда его, сонного, почему-то перенесла мама.
Папа, вернувшись с ночной смены, шепотом спрашивает ее:
– В котором часу?
– Без десяти двенадцать, – отвечает мама, и плечи ее вздрагивают.
Они направляются в зал. Максимка плетется вслед за родителями. Почему-то ему очень страшно.
В зале, на своем диване, возле стены с фотографиями, лежит дедушка. Длинный, в белой рубашке, черном костюме и темно-синем галстуке. Так он одевался, когда ходил с внуком на праздничную демонстрацию весной и осенью.
Максимка ждет, что дедушка встанет и они отправятся праздновать. Шагать в колонне радостных людей и кричать «Ура!»
Но дедушка почему-то не шевелится. В его сложенных на груди руках горящая свечка. Отец Максимки забирается на стул, открывает старые настенные часы с маятником, переводит стрелки и останавливает маятник. Отныне на часах всегда без десяти двенадцать. И они больше никогда не будут бить…
Несколькими годами ранее.
Летнее воскресное утро. Все вокруг наполнено солнечным светом. Такое ощущение, что дома ждут гостей. Как бывает перед Новым годом… Но перед Новым годом Максимку непременно отправляют спать, а сейчас день. И дедушка торжественно заводит часы старым ключом. Максимка наблюдает за его действиями – он уже знает, что только благодаря дедушке и его ключику часы живут. А если не завести – очень скоро остановятся…
Несколькими годами позже.
Похороны деда. Сумрачный осенний день. Идет мелкий дождь, будто сама природа оплакивает потерю. Отец Максима кладет в гроб деда старый ключ. Тот самый, благодаря которому жили часы…
И тут воспоминания оборвались. В мозгу родились картины, свидетелем которых Максим не был и быть не мог – жил уже в столицах.
Картины катились сплошной лентой – как в кино.
Вот чистенькая и абсолютно ухоженная могила деда – с уже установленным памятником и бетонной скамеечкой… Вот у могилы собираются родственники, разливают по граненым стаканчикам водку, поминают усопшего, смеются, что-то рассказывают друг другу… Вот могила постепенно зарастает – сначала травой и бурьяном, потом густыми зарослями кустарника…. Вот памятника на старом кладбище за городом из зарослей уже почти не видно. На том самом кладбище, где он и сам лежит с нынешнего дня…
И пришло обещанное Элвисом понимание. Вот только времени до полуночи совсем не осталось – он опоздал.
Максим мотнул головой, освобождаясь от чужих воспоминаний, снова глянул на циферблат «романсона» – на сей раз обреченно. И потрясенно застыл на месте.
Что это? Стрелки показывали не без десяти двенадцать, а девять восемнадцать. Времени еще вагон и маленькая тележка! Можно успеть горы свернуть и заново возвысить.
Он глянул на сладкую парочку.
Рэпер и гид продолжали дрыхнуть без задних ног.
Ну и господь с ними! В предстоящем деле они ему все равно не помощники. Он должен все сделать сам. Это понимание тоже пришло неведомо откуда.
Он выскочил из номера, даже не заметив, что Элвис проводил его удовлетворенной улыбкой.
До кладбища он добрался довольно быстро. Не зря говорят, что волка ноги кормят… А волку по имени Максим только ноги сейчас и способны были помочь. Правда, в них опять родилась боль, пока легкая.
Но, оказавшись у кладбищенских ворот, он остановился в растерянности. Ведь в мире живых ему удалось побывать тут в последний раз много лет назад – когда хоронили маму. Ее могила вроде бы в южном конце. А вот где лежит дед? Кажется, их похоронили в разных местах. Некому тогда было думать про общий участок.
Остается надеяться только на удачу.
И он принялся бродить по залитым солнцем аллеям, разглядывая на памятниках имена и фамилии давно и недавно усопших.