- Кое-какие расходы наверняка возникнут, - осторожно согласился Филип. Он повернулся к мисс Эббот: - Как вы думаете, доставит нам этот человек затруднения?
- Возможно, - с не меньшей осторожностью ответила она.
- Как вы считаете - вы его видели, - может он оказаться нежным родителем?
- Я сужу не по его виду, а по тому, что знаю о нем.
- И какой вы делаете вывод?
- Что он, бесспорно, человек порочный.
- Но и порочные люди иногда любят своих детей. Возьмите, к примеру, Родриго Борджиа.
- Подобные примеры мне встречались и в нашем приходе.
С этими словами примечательная молодая особа встала и вернулась к своим занятиям итальянским. Поведение ее оставалось для Филипа загадкой. Еще понятно, если бы она проявляла энтузиазм, но в том-то и дело, что никакого энтузиазма не было. Он бы мог понять простое упрямство, но и на упрямство было не похоже. Борьба за ребенка ей явно не доставляла ни удовольствия, ни выгоды. Зачем же она затеяла ее? Быть может, она лицемерит? Да, пожалуй, такова наиболее вероятная причина. Должно быть, она притворяется, на уме у нее совсем другое. Что - другое, Филип не задумывался. Лицемерие стало для него главным объяснением всего непонятного, будь то даже поступок или высокий идеал.
- Она парирует недурно, - сказал он матери, вернувшись домой.
- А что, собственно, ей приходится парировать? - вкрадчиво спросила она.
Миссис Герритон допускала, что сын разгадал смысл ее дипломатии, но не желала открыто признаться в этом. Она все еще притворялась перед Филипом, будто ребенок ей действительно нужен и был нужен всегда и что мисс Эббот - ее неоценимый союзник.
Поэтому, когда на следующей неделе пришел ответ из Италии, она виду не подала, что торжествует.
- Прочти письмо, - сказала она. - Ничего не вышло.
Джино написал на своем родном языке, но поверенные прислали тщательно сделанный английский перевод, где «Pregiatissima Signora» ( драгоценнейшая синьора) было передано как «достопочтеннейшая сударыня», а каждый тонкий комплимент и деликатная превосходная степень (ибо превосходная степень в итальянском звучит деликатно) свалили бы и быка. На какой-то момент стиль заслонил для Филипа смысл; это нелепое послание из страны, которую он прежде любил, растрогало его чуть ли не до слез. Ему был знаком подлинник этих неуклюжих фраз, он тоже слал когда-то «искренние пожелания», тоже писал письма (кто пишет там письма дома?), сидя в кафе «Гарибальди». «Вот уж не думал, что я так и не поумнел, - мелькнуло у него. - Кажется, должен бы понимать, что фокус - в манере выражаться. Плебей останется плебеем - живет ли он в Состоне или в Монтериано».
- Какое разочарование, правда? - сказала мать.
Он прочел, что Джино не может принять их великодушное предложение. Его родительское сердце не позволяет ему отринуть этот символ любви - все, что досталось ему на память от горячо оплакиваемой супруги.
Он безмерно огорчен тем, что доставил неприятность, посылая открытки. Больше он их посылать не станет. Не будет ли так добра миссис Герритон, славящаяся своей любезностью, объяснить это Ирме и передать ей благодарность за те открытки, которые ему прислала эта благовоспитаннейшая мисс?
- Подсчеты дали решение не в нашу пользу, - заметил Филип. - Либо он набивает цену.
- Нет, - решительно ответила миссис Герритон, - причина тут другая. По какому-то непонятному упрямству он не желает расстаться с ребенком. Пойду расскажу бедной Каролине. Ее тоже расстроит эта новость.
Домой она вернулась в небывалом состоянии: лицо покрылось красными пятнами, под глазами обозначились темные круги, она задыхалась.
- Нет, какова наглость! - выкрикнула она с порога. - Чертовская наглость! Ох, я бранюсь... Ну и пусть. Несносная женщина... как она смеет вмешиваться... я... Филип, дорогой, мне жаль, но ничего не поделаешь. Ты должен ехать.
- Куда? Да сядь же. Что случилось?
Такая вспышка ярости у его благовоспитанной, выдержанной матери уязвила Филипа самым неприятным образом. Он не знал, что она на это способна.
- Она не желает... не желает принять письмо итальянца как нечто окончательное. Ты должен ехать в Монтериано!
- Не поеду! - выкрикнул он в свою очередь. - Я уже ездил и потерпел неудачу. Больше я не хочу видеть Италию. Я терпеть ее не могу!