- Ну и религия! - возмущалась Генриетта.
В отеле стояла вонь, на постели Генриетты спали два щенка, окно ее спальни выходило на колокольню, каждые четверть часа бой часов нарушал ее мирный сон. Филип забыл в Болонье трость, носки и бедекер. Зато Генриетта оставила там всего-навсего мешочек для губки. На следующий день они пересекли Апеннины в одном купе с ребенком, которого в дороге укачало, и одной распаренной особой, которая сообщила им, что еще никогда, никогда в жизни она так не потела.
- Иностранцы омерзительны, - заявила Генриетта. - Мне нет дела до того, что в туннелях запрещено открывать окна, открой.
Филип исполнил ее приказание, и в глаз ей опять влетел уголек. Во Флоренции лучше не стало: любое усилие - пережевывание пищи, каждый шаг на улице, даже слово, сказанное раздраженно, - словно погружало их в кипяток. Филип, как человек более сухощавый и менее добросовестный, страдал меньше. Но Генриетта, никогда раньше во Флоренции не бывавшая, с восьми до одиннадцати утра ползала по улицам, как раненый зверь, и от жары хлопалась в обморок перед различными шедеврами искусства. Они брали билеты до Монтериано в весьма накаленном состоянии.
- Брать только туда или сразу обратно? - задал вопрос Филип.
- Мне только туда, - сварливым тоном отозвалась сестра, - живой мне оттуда не вернуться.
- Ах ты, мое утешение! - теряя терпение, злобно воскликнул брат. - Много помощи будет от тебя, когда мы наконец доберемся до синьора Кареллы!
- Неужели ты воображаешь, - Генриетта встала как вкопанная посреди водоворота носильщиков, - неужели ты воображаешь, что нога моя ступит в дом этого человека?
- Чего же ради ты вообще сюда ехала, скажи на милость? В качестве украшения?
- Проследить, чтобы ты выполнил свой долг.
- Премного благодарен!
- Так велела мне мама. Да бери же скорее билеты, вон опять та распаренная особа! Еще имеет наглость кланяться.
- Ах, мама велела? Вот как? - прошипел взбешенный Филип. Щель, через которую ему выдали билеты, была такой узкой, что их просунули боком. Италия была невыносима, а железнодорожная станция во Флоренции была центром этой Италии. И все же Филип испытывал странное чувство, что он сам в этом повинен, что, будь в нем самом чуточку больше человечности, страна показалась бы ему не столько невыносимой, сколько забавной. Потому что очарование все равно оставалось - он ощущал это; очарование настолько сильное, что оно пробивалось, несмотря на носильщиков, шум и пыль. Очарование это таилось в раскаленном синем небе над головой, в равнине, выбеленной сушью - сушью, сковывавшей жизнь крепче, чем мороз, в изнуренных просторах вдоль Арно, в руинах темных замков, которые возвышались на холмах, колыхаясь в жарком воздухе. Все это он замечал, хотя голова у него раскалывалась, кожу сводило, он был марионеткой в чужих руках, и сестра это прекрасно сознавала. Ничего приятного от теперешней поездки в Монтериано он не ждал. Но даже неудобства путешествия нельзя было назвать заурядными.
- А люди живут там внутри? - спросила Генриетта. Они уже сменили поезд на леньо, повозка теперь выехала из засохшей рощи, и перед ними открылась конечная цель их путешествия.
Филип, чтобы подразнить сестру, ответил «нет».
- А чем они занимаются? - продолжала допрашивать Генриетта, нахмурив лоб.
- Там есть кафе. Тюрьма. Театр. Церковь. Крепостные стены. Вид.
- Нет, это не для меня, спасибо, - проговорила Генриетта после тяжкого молчания.
- Никто вас и не приглашает здесь оставаться, мисс. Вот Лилию пригласил очаровательный молодой человек с кудрями на лбу и белоснежными зубами. - Филип вдруг переменил тон: - Генриетта, послушай, неужели ты не находишь здесь ничего привлекательного, чудесного? Ровно ничего?
- Ничего. Город уродлив.