Неотложку обычно ждать не приходится – городок у нас маленький, да и сама станция скорой помощи находилась буквально в паре километров от дома. Но в этот раз машина приехала лишь минут через сорок. Мама к тому времени вся извелась: в окно то и дело выглядывала, на часы смотрела, вздыхая, к шуму в подъезде прислушивалась, отцу на работу звонила, но там никто не отвечал. Я тоже тревожно прислушивалась к шагам в подъезде, ожидая, что вот-вот вернётся отец и тогда… Я хоть и переоделась в чистое, и причесалась, и умылась, но моё лицо…
И в общем-то, зря ждали скорую – нас всё равно повезли в больницу, куда мы могли и сами прийти, причём гораздо раньше. Мне сделали рентген и обрадовали маму, что переломов и сотрясения нет, только ушибы мягких тканей. Прописали какую-то мазь и отправили домой. А дома…
Отец уже к тому времени вернулся и, видать, не застав никого, очень разнервничался. Даже забыл переодеться в домашнее, так и выхаживал по квартире в костюме. Разве что чуть ослабил узел галстука. Увидев нас, он в первый миг опешил. Потом лицо его потемнело, он подскочил ко мне и прорычал:
– Ты тоже…? Тоже в этом участвовала?
– В чём? – растерялась я. Когда он такой, в гневе, я его боюсь. Боюсь, что ударит. Хотя он уже лет пять, как меня не бил.
– Саша, успокойся, – вмешалась мама.
– Сама прекрасно знаешь, в чём! – отец схватил меня за плечи и тряхнул так, что голова чуть не оторвалась, а по телу прокатилась боль. – То, что вы там устроили… на пустыре… Мне всё известно! И знаешь, откуда? Мне из милиции позвонили. Дескать, ваши ученики устроили массовую драку. Некоторых даже в отделение забрали. И именно там я провёл последние два часа. Выслушивал… А теперь мне ещё предстоит оправдываться перед комиссией, и неизвестно ещё, чем для меня закончится эта ваша выходка!
– Я не…
Отец грохотал и слова не давал мне вставить.
– Я не понимаю! Объясните мне, для чего?! Для чего устраивать эти безумные разборки, бить друг другу рожи? Что за скотское поведение? Меня теперь такая нервотрёпка ждёт из-за этих паршивцев, которым некуда девать энергию свою дурную. Но то, что в этом безобразии участвовала ты… моя дочь, дочь директора! Ты не просто меня подвела, ты предала меня! Опозорила на всю школу! На весь город! Теперь каждый сможет мне сказать: «А какое право вы имеете учить и воспитывать других, когда ваша собственная дочь такое творит?».
– Да не была я на пустыре! – вскричала я в слезах.
– А комиссии я что должен гово… Как это не была? А где ж ты тогда была? Откуда вот всё это? – он указал на моё лицо.
– Успокойся, не горячись! Молча выслушай Милю, а то кричишь тут, слова не даёшь вставить, – мама сунула отцу стакан с водой. – На вот, выпей.
У отца тряслись руки. Пока он пил, стакан тихонько постукивал о его зубы и по подбородку на лацкан пиджака стекала струйка. Допив, не глядя, протянул маме пустой стакан и вперился в меня суровым, недоверчивым взглядом.
– Ну. Я слушаю.
– Я вообще домой пошла после игры! А по пути услышала, что все собираются на пустыре. Хотела вернуться в школу, чтобы тебя предупредить. Но возле школы… у ворот стояли девчонки из третьей школы, целая толпа. Они меня увидели и сразу стали бить.
– Как так?! Ни с того ни с сего?
– Я говорю, как было.
– Она шла и где-то там услышала! – Он картинно взмахнул рукой и хмыкнул.
– Не хочешь – не верь! – вскипев, крикнула я. – Думай, что хочешь! Мне плевать!
– Ты у меня сейчас поговоришь! Ты на кого посмела голос повысить? – отец угрожающе придвинулся, я попятилась, мама тут же встала между нами.
– Саша, Саша, успокойся.
– Почему я должен успокаиваться, когда собственная дочь себе такое позволяет?! Ты, – он ткнул в меня пальцем, – ещё никто, ноль, пустое место! Ты целиком и полностью от нас зависишь. Мы тебя кормим, одеваем и заметь – неплохо! Обеспечиваем тебя всем необходимым. И ты смеешь разговаривать с родителями в таком тоне? Да кто ты такая?!
– Я – ноль и пустое место! – я не хотела плакать, но разревелась. Стало жаль себя невыносимо. Меня избили и, между прочим, из-за него! Если бы он сразу послушал, то мне не пришлось бы возвращаться, и ничего бы не было. И после всего он мне ещё и не верит? Как будто я только и делаю, что вру ему напропалую. Не верит и оскорбляет! – И можешь меня больше не кормить и не одевать!